Алексей Елисеев – Кассета (страница 17)

— Ты же знаешь, что он придёт. — произнесла она тихим, но очень отчетливым голосом.

Она произнесла это так, будто разговаривала не с тем, кто стоял за камерой, а с кем-то, кто будет смотреть эту запись. Кто-то спустя большое количество времени. С тем, кто сейчас сидит в кресле и внимательно смотрит эту запись.

Экран потух. Вернулась обратно рябь. Виктор сидел в кресле и не шевелился. Его будто пронзили кинжалом, от макушки до самых ног. Внутри было ощущение тревоги, смешанное с панической атакой. На момент, в его ушах зазвенело и внешняя тишина сменилась писком. Виски начали барабанить. Он резко отставил кружку и начал немного вертеть головой из стороны, в сторону, чтобы немного прийти в себя. Слова женщины бегали в голове, как заезженная пластинка. Все слова женщины были на своём месте, будто она обращалась именно к нему. Он перемотал кассету и включил заново. Досмотрел до конца. Потом ещё раз. На пятый раз он заметил то, чего не видел раньше. Когда женщина делала шаг вперёд, на заднем плане, в глубине дома, что-то мелькнуло. Какая-то тень или фигура. Та самая, что стояла в дверях на второй кассете и теперь она была внутри.

Он выключил видеомагнитофон и телевизор. Откинувшись на спинку стула, он сидел и неподвижно смотрел в потолок. После он возвращал взгляд на выключенный телевизор. Виктор закурил и без теплой одежды направился в сторону выхода. Он не понимал, что значат слова женщины. Он понимал, к кому она обращалась. Но он понимал одно, что притворяться он дальше не сможет, что всё в порядке. Кассеты, это послание, и записали их скорее всего, недавно, чтобы выдать запись за старую. По крайней мере он так думал. Это было каким-то посланием. И оно судя по всему, адресовано именно Виктору.

Кассета. Глава 10

Салон молчал.

Виктор сидел в кресле напротив темного экрана и не мог себя заставить пошевелиться. Кофе в кружке давно остыл. В пепельнице остался длинный столбик пепла от потухшей сигареты, которую Виктор даже не заметил. Его мысли ещё были внутри кассеты, внутри того, что он только что посмотрел.

Ты же знаешь, что он придет.

Эти слова были сказаны именно Виктору. Человеку, который сидит в подвале на окраине Воронежа, в ноябре девяносто восьмого года. Который смотрит в пустой экран телевизора, как в открытую дверь.

Спичка не выдержала дрожи его рук и переломилась пополам. Он попытался достать вторую, но из коробки все высыпалось прямо на пол. Подняв с пола одну, он чиркнул ещё раз и подкурил. Дым потянулся к потолку и свился в серые жгуты. В мраке, над телевизором, горел красный индикатор магнитофона. Маленькая статичная точка. Виктор решился встать и выключить видеомагнитофон. Палец завис над кнопкой, но все же он нажал. Тишина внутри салона упёрлась в уши плотнее прежнего. Виктор вернулся за прилавок. Во рту пересохло и стянуло гланды. В чайнике на столе ещё было немного холодной воды. Вода расплескалась по столу, его свитеру и лицу. Руки не могли перестать дрожать. Он выругался шепотом и вытер лицо рукавом.

За окном на улице, поверх шума дождя, что-то звучало. Это было похоже на дыхание. Рваные вдохи и выдохи, как на второй кассете. Было ощущение, что кто-то стоял прямо за стеклом и смотрел на Виктора прямо сквозь грязную витрину. Он резко обернулся. За окном никого не было. Он отошёл от окна, но вместо того чтобы вернуться в кресло, остановился посреди салона и медленно обвёл взглядом помещение. Прилавок, стулья, афиша «Терминатора-2» с загнутым углом, коробки с кассетами на стеллаже, его собственная кружка с отбитой ручкой. Кружка с отбитой ручкой стояла там же, где он её оставил, только смотрела ручкой в другую сторону. Или нет. Он не помнил. Последние дни мелкие, обыденные вещи выпадали из памяти одна за другой: куда положил ключи, на каком моменте остановил запись, звонил ли вчера Лёше или только собирался. Память стала решетом, сквозь которое утекали целые куски дня, и оставались только кассеты. Их он помнил с мучительной, фотографической ясностью.

Пашка. Надо думать о Пашке, заставлял он себя. Виктор обещал приехать, и сын ждёт, пересчитывает дни, а потом перестанет ждать, и это будет хуже всего. Телефон стоял на тумбочке в трёх шагах. Виктор представил себе, как поднимает трубку, набирает номер, слушает гудки, а потом голос Ольги, усталый, осторожный, пытается заговорить с ним, но он не находит ответа. Не потому что ответа нет, а потому что он не знает, с чего начать. С кассет или с женщины в платье, как у неё. С того, что ему уже несколько дней кажется, будто он не один в собственном салоне. Она бы решила, что он пьян или сорвался, и была бы права в каком-то смысле. Он действительно сорвался, только не в запой, а во что-то другое, чему не было названия. Виктор не рискнул подойти к телефону.

Дождь за окном постоянно усиливался, но потом расслаблялся и капли шли ровно, без давления, как дыхание спящего. Капли глухим звуком разбивались о жестяной козырек у входа в салон, а этот звук был очень знакомый, привычный, но сейчас он казался чужим и будто доносился не с улицы, а из глубины самого здания. Виктор поднял голову и посмотрел на коробку с кассетами, прикрытую старой газетой. Внутри ещё три штуки. Он понимал, что посмотрит каждую из них досконально. Остановиться он уже не мог, потому что внутри образовалась пустота, которую заполняли кадры с этих пленок. А быт, семья и друзья — всё это стало таким далеким, будто он смотрел на свою жизнь сквозь толстое мутное стекло, и с каждым днем оно становилось всё толще и толще.

Привычная тишина салона убаюкивала его, а мерные удары капель подсобки только усиливали этот эффект. Он сел на край дивана, а после и вовсе лег, натянул до подбородка плед и закрыл глаза. Он даже не думал раздеться, только лишь носками поддел ботинки и сбросил их на пол. Плед уже давно провонял табаком и пропах насквозь пылью, он напомнил ему о том, как давно он его не стирал, хоть этот запах и казался ему уютным. Мысли растянулись и замедлились, стали неповоротливыми. Последнее о чем он подумал, перед тем как уснуть, это лицо сына, живое, в пижаме с динозаврами и голос который спрашивал его, когда отец ещё к нему вернется.

В помещении было холодно. Виктор проснулся от того, что просто не мог согреться, хотя накинул на себя даже второй плед посреди ночи. Обогреватель не работал, хотя был включён. Наверное опять скакнуло напряжение. Воздух в салоне был спертый и влажный, запах напоминал улицу. Он спустил ноги на пол и просто сидел несколько минут, приходя в себя. Ботинки валялись у дивана. Один лежал носком вверх, другой на боку. Виктор пытался вспомнить, когда он их снимал, и снимал ли он их вовсе или сбросил их уже во сне. Но память не ответила ему на этот вопрос. Пальцы потянулись к нагрудному карману за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Он смял её и бросил в ведро под столом. Теперь нужно было идти к Ашоту.

Умываться он не очень хотел, но знал, что холодная вода немного его взбодрит и отрезвит. Он долго тер ладонями лицо, пытаясь размять отеки вокруг глаз. Виктор поднял голову и увидел свое мутное отражение. Лицо было таким же уставшим, темные пятна под глазами и впавшие щеки. В голове пробежала мысль о том, что такое лицо обычно у тех кто много пьет, торчит на веществах или мало спит. Но первые два пункта он сразу же выкинул из головы. Но сон же иногда бывает полноценным, успокаивал он себя. Наверное это было, что-то другое.

Клиенты пошли с самого утра. В салон зашла Валентина и вернула кассеты которые давал ей Виктор на прокат. Она долго его благодарила и хотела даже заплатить. Но Виктор настоял на своем и не взял с неё ни копейки. Он понимал её положение, даже наоборот показал ей другие кассеты бесплатно, но та не приняла его предложение. Они мило попрощались и Валентина сменилась новым клиентом. Зашел большой парень в кожаной куртке, на голове бандана, а на джинсах цепи. Они вежливо начали разговор, в котором парень подсунул Виктору журнал о кино, чтобы тот ознакомился с ним. Парня звали Максим. Максим попросил новую кассету "Брат", но Виктор его попросил подождать около часа, пока кассета перепишется, потому что у него оставался лишь единственный экземпляр. Он поставил кассету на перезапись, и они вместе с парнем, которого звали Максим, направились до ларька Ашота, за сигаретами.

Ближе к полудню, когда он переписал уже «Брата», зазвонил телефон. Виктор вздрогнул. Он хотел взять трубку сразу, но дал отзвенеть телефону несколько раз, прежде чем поднять трубку.

— Да, слушаю.

— Виктор Сергеевич? Это АСТ-четыре. Проверка линии.

Голос был уже знакомым Виктору. Женщина звонит ему слишком часто в последнее время, что стало его сильно настораживать.

— Так вы же звонили, буквально пару дней назад. Проверяли уже.

В трубке промолчали и пауза затянулась. Виктор насторожился, и когда он хотел уже спросить, там ли его собеседница, голос продолжил:

— В нашем журнале только вот заявка на сегодняшний день, никаких заявок до этого не было.

Виктор занервничал, переложил трубку в другую руку. Ладони вспотели.

— Вы что-то путаете. Мне звонили, дважды. Женщина, вроде вас, спрашивала про помехи, про посторонние шумы.

Снова пауза, но на этот раз короче.