Алексей Елисеев – Город Гоблинов. Айвенго II (страница 42)

Хотел я этого или нет, готов ли был взваливать на себя эту внезапную ответственность, но именно с той переломной ночи я начал намертво вписывать безымянных рабов во все свои дальнейшие, пока еще зыбкие планы. И, если быть до конца честным с самим собой, речь шла уже далеко не только о совместном побеге из-под плети Рваного Уха.

Потом, сливаясь в сплошное серое пятно, прошло несколько тяжелых дней, похожих друг на друга с такой издевательской, механической точностью, что от этой бесконечной петли в моих глазах действительно начал выцветать окружающий мир. Тупая мышечная боль, надрывная работа до кровавых мозолей, скудная, вяжущая рот еда, короткий, проваливающийся в темноту сон на голых досках, вездесущий запах каменной сырости, лающие окрики надзирателей, свист плети — и снова изматывающая работа по кругу. Назвать этот конвейер унижения полноценной жизнью у меня попросту не поворачивался пересохший язык, это было чистой воды биологическое существование, безвольное прозябание, медленное, методичное пережёвывание самого себя неумолимым подземным временем и неподъёмным трудом. Моя реальность будто разом утратила все яркие краски, сжавшись до размеров штрека, и стала похожа на пыльную массовку из старого, потертого кино про восстание Спартака, вот только в нашем сюжете не было ни грамма обещанной героики — мы навсегда застряли именно в той беспросветной части фильма, где зрителям крупным планом показывают адские каменоломни, ручьи едкого пота, забившуюся в легкие пыль и серые, одинаково равнодушные лица сломленных людей, давно переставших ждать милости и справедливости от кого бы то ни было.

На следующий день, окончательно смирившись с выработанным графиком, я добровольно и плотно взял на себя самую грязную, ломовую работу в бригаде — монотонную переноску отколотой Зэном породы в другие, заброшенные и более тёмные ответвления старой цвергской разработки. Как ни странно, именно этот добровольный статус вьючного мула парадоксальным образом давал мне некую иллюзию свободы перемещения по туннелям, драгоценное время спокойно подумать в одиночестве и, что гораздо важнее, время беспрепятственно медитировать, скрытно прогоняя потоки Ци через ноющие мышцы. Сгущающаяся по мере удаления от лагеря темнота не становилась для меня серьёзной помехой, так как своды и стены здесь густо, пятнами поросли тускло светящимся синеватым мхом, дававшим ровно столько освещения, чтобы не разбить лоб о случайный выступ. Конечно, мелких деталей рельефа при таком призрачном болотном сиянии было почти не разобрать, книгу в этом мраке не почитаешь и никакую тонкую работу пальцами не сделаешь, но дорогу под ногами я видел вполне отчетливо и ясно понимал, что именно находится вокруг меня в радиусе десятка шагов, а большего для моих целей пока и не требовалось.

Опустошив в очередной, сто первый за сегодня раз свои тяжёлые вёдра, я позволил себе короткий, украденный у стаи отдых и с облегчением привалился горячей влажной спиной к холодной неровной стене глухого штрека, прислушиваясь к гулу крови в ушах. За эти изматывающие дни, таская камни туда-сюда, я успел подметить одну крайне важную, стратегическую деталь. Кинокефалы довольно часто менялись, но никто из них до одури не любил слепые зоны и очень неохотно, с явной опаской лез без зажженных факелов в покинутые, тёмные ответвления шахт. Даже самые свирепые надзиратели, чья прямая работа вроде бы как раз и заключалась в том, чтобы непрерывно, с кнутом в лапе присматривать за копошащимися в пыли невольниками, предпочитали жаться к свету факелов или вовсе, часто оставляя рабов предоставленными самим себе на довольно продолжительное время. Судя по их неуверенным движениям и нервному принюхиванию, в плотном подземном сумраке эти прирожденные охотники видели даже хуже обычных людей, и это слабое место было уже не просто любопытным биологическим наблюдением, а почти готовой, жирной строкой в моем будущем плане побега.

Пользуясь этой спасительной передышкой во мраке, я прикрыл глаза и привычно погрузился в глубокую медитацию, жадно, словно губка, втягивая рассеянную в спертом воздухе природную Ци всем своим естеством. Это был ещё один неоценимый, жизненно важный бонус, который дала мне самостоятельно, через боль и ошибки освоенная системная техника. В моем внутреннем зрении духовная энергия выглядела как рой медленно кружащихся золотистых, светящихся, едва заметных пылинок. Они мягко впитывались в мой измученный организм, без следа растворялись в грязной коже, проникали глубоко в напряженные мышцы и сливались с прерывистым дыханием, оставляя после себя крошечные, обжигающе-холодные частицы чистой энергии, которые тут же устремлялись в открытые меридианы уже знакомым, пульсирующим и плотным движением. Я аккуратно, концентрируясь на каждом ударе сердца, проделал десять полных циклов поглощения, совершенно не торопясь и разумно не пытаясь жадно выжать из пространства больше, чем способны были безопасно удержать мои каналы, а затем плавным усилием воли прервал медитацию, поднял пустые ведра и снова, шаркая подошвами, пошёл за новой порцией камней, которые к тому времени уже наверняка успели нарубить безмолвные Фэйа и Зэн. Так, сливаясь в бесконечную серую ленту, и тянулись мои новые дни — в тупой звериной работе, ноющей боли, слишком коротких передышках и этих бесценных, воровски украденных минутах звенящей внутренней тишины.

И вот однажды, возвращаясь с очередной отгрузки, я остановился посреди прохода так резко, будто с размаху налетел грудью на натянутый во мраке невидимый стальной трос. Замерев и перестав дышать, я очень осторожно, плавно перенося вес тела и почти на цыпочках, сделал несколько абсолютно бесшумных шагов назад, инстинктивно боясь случайным скрежетом гравия спугнуть нечто, природу чего я ещё сам не успел до конца осознать и уложить в голове. Нет. Мне не почудилось в уставшем бреду. Каменная перемычка между двумя параллельными штреками в этом конкретном месте была обманчиво тонкой, исчерченной древними трещинами, и оттуда, из непроглядной черноты соседнего коридора, донеслось явственное, чужеродное движение. Не глазами я его уловил, не обманутым тенями зрением, а в первую очередь это был именно звук, четко пойманный моим обострившимся до предела, звериным слухом. Это был сухой, крадущийся сдвиг породы, ритмичный лёгкий шорох, какого по всем законам физики просто не бывает у мертвого, осыпающегося пустого камня. В соседнем заброшенном проходе совершенно определенно что-то шевелилось, переступая по щебню, а если уж называть вещи своими именами, не прячась за спасительным самообманом — там скрывался не «что-то», а вполне конкретный «кто-то».

Мое сердце, мгновенно среагировав на выброс адреналина, тут же заполошно забилось о напряженные рёбра, заметавшись в груди пойманной в тесную клетку дикой птицей, ведь по всем раскладам стаи здесь, на заброшенном горизонте, абсолютно никого не должно было быть.

Вся та многодневная, мрачная, пропитавшая мышцы вязкая усталость, что за последние недели успела плотно навалиться на меня, словно серая пыль на забытый могильный камень, слетела с плеч в одну звенящую секунду. Вместо этой парализующей апатии где-то глубоко в животе раскалённым шаром вспыхнули хищный, звериный азарт и жгучее предвкушение. Что если этот невидимый визитер вдруг окажется разумным существом, то с ним, возможно, появится крошечный шанс договориться? Вдруг это цверг? Что если они никуда не ушли? Если этот неизвестный способен так уверенно и свободно ходить по мертвым катакомбам в обход патрулей, значит, у него вполне может быть собственный, тайный путь наружу, детальное знание окружающей местности или хотя бы теоретическая возможность помочь нам устроить массовый побег рабов из-под носа стаи. А если договориться не удастся? Если этот подземный гость вдруг окажется тварью похуже жестоких псоглавцев, если он не задумываясь захочет меня сожрать, сдать наши секреты надсмотрщикам или попытается причинить вред? Что ж, на такой неприятный случай у меня в перстне всегда было наготове тяжелое системное копьё, а в теле дремало вбитое тренировками смертоносное умение с ним обращаться. Ну а если это просто заблудившийся во тьме дикий подземный зверь, решивший поохотиться на отбившуюся от стада дичь? Копьё у меня, опять же, никуда не делось.

Вообще-то животных я всегда искренне любил, особенно, конечно, в правильно прожаренном, исходящем горячим соком виде. Ещё в прошлой жизни, когда выпадала возможность, я без лишних раздумий помогал попавшим в беду братьям меньшим, никогда не пинал бродячих псов без веской причины, не мучил живых тварей из садистской скуки и прочего бессмысленного живодерского свинства совершенно не понимал. Но вот этому данному, конкретному, крадущемуся во мраке представителю местной враждебной фауны, кем бы он в итоге ни оказался, сегодня могло фатально не повезти с объектом охоты. Если мне только выпадет верный шанс, я хладнокровно, без единой эмоции его убью, а потом разделаю и съем. Нет, не так, одернул я сам себя. Я его убью, вырежу всё самое ценное и обязательно поделюсь свежим, сытным мясом с остальными изголодавшимися рабами. От одной только внезапной, яркой мысли о настоящем куске мяса мой давно пустой, ссохшийся как барабан живот тут же предательски отреагировал громким, невероятно злым бурчанием. Да что там жалким бурчанием — моя голодная утроба требовательно рыкнула в тишине так раскатисто, словно внутри моего желудка внезапно проснулся матерый лев из документальной передачи про африканскую саванну. Вживую я настоящих львов, разумеется, никогда не слышал, наслаждаясь их рыком только по телевизору на уютном диване, однако почему-то был абсолютно уверен, что рычали они уж точно никак не громче моего взбунтовавшегося пищеварительного тракта.