Алексей Елисеев – Город Гоблинов. Айвенго II (страница 43)

Прикусив губу, я напряженно замер, терпеливо дождался, пока это компрометирующее бурление в животе хоть немного уляжется, не выдавая моего присутствия, и двинулся в сторону источника звука уже по-настоящему крадучись — предельно медленно, перекатывая стопу с носка на пятку и с тем кристально чистым, хищным вниманием, которое само собой приходит к человеку лишь в тот момент, когда он всей кожей понимает, что одна единственная, малейшая неверная ошибка может обернуться для него либо чудесным спасением, либо очень быстрой, кровавой и феноменально глупой смертью.

Воплощать тяжелое системное копьё прямо сейчас, засвечивая свой главный козырь, я разумно не стал: если во мраке прячется всё-таки разумный путник, внезапно появившееся в руках чумазого раба смертоносное оружие только спровоцирует его на ответную агрессию или паническое бегство, а смертельно испуганный, зажатый в угол незнакомец в узком подземелье — почти всегда самая плохая, взрывоопасная основа для конструктивных переговоров. Безоружная, одинокая, лохматая и перемазанная каменной пылью женщина на моем месте выглядела бы, наверное, куда менее опасно и вызывала бы меньше подозрений. Хотя, если уж посмотреть на ситуацию со стороны предельно честно, в моем нынешнем изможденном, одичавшем виде, с лихорадочно блестящими глазами и всклокоченной бородой, я и без всякого копья вполне мог до икоты напугать кого угодно, внезапно вынырнув из звенящей тишины и давящего полумрака цвергских древних катакомб.

Глава 25

Сперва я решил, что за тонкой каменной перемычкой, отгораживающей мой штрек от соседнего, шевелится человек, и эта мысль была до того обнадёживающей, что я замер, боясь в неё поверить. Я так решил не потому, что звук походил на человеческий, а оттого, что в моём нынешнем положении мозг, пусть даже вполне рабочий и уже не совсем одуревший от голода, инстинктивно цеплялся за самый выгодный из всех возможных вариантов. Человек означал, по меньшей мере, возможность разговора, а цверг, к примеру, сулил бы уже и надежду на выход из этих проклятых нор. Любая разумная тварь, не принадлежащая к своре Рваного Уха, виделась мне крошечной, но спасительной щелью в монолите этой подземной безнадёги. За последние дни я до того наловчился считать повороты, смены караула и чужие повадки, что уже почти перестал удивляться собственной готовности радоваться любому шороху, донёсшемуся из темноты.

Я осторожно двинулся вдоль стены, стараясь ставить ноги не на сухой щебень, предательски хрустевший под подошвами, а на широкие плоские камни, что были втёрты в вековую пыль сотнями, а то и тысячами чужих ног. Свои бадьи я оставил у отвала, а коромысло аккуратно прислонил к стене таким образом, чтобы при нужде одним плавным движением подхватить его и сделать вид, будто просто возвращаюсь за очередной порцией породы, изображая из себя прилежного каторжника. Пространственный перстень привычной невидимой тяжестью лежал на пальце, Посох Алдара ждал своего часа в его хранилище, а я, словно последний идиот, шёл на неведомый звук с пустыми руками. Иногда лучший способ не спугнуть удачу заключается именно в том, чтобы не выглядеть готовым немедленно вогнать этот самый шанс по рукоять в ближайшую стену.

Шорох повторился, на этот раз отчётливее. За камнем с сухим шелестом сдвинулась мелкая порода, вслед за чем донёсся короткий, причмокивающий, жующий звук, и я замер, ощущая, как в животе снова поднимается уже знакомая сосущая пустота. Если там человек, размышлял я, силясь унять дрожь в коленях, то он по какой-то причине передвигается по соседнему штреку с грацией коровы на выпасе. Если там зверь, то он явно не из торопливых. А вот если там кинокефал, то я сейчас получу по голове во второй раз, чем окончательно докажу, что природа иногда напрасно возвращает некоторым людям сознание.

Я добрался до места, где старый ход делал резкий изгиб, и осторожно прижался плечом к холодной, влажной стене. Синеватый светящийся мох рос здесь гуще, чем в большинстве боковых ответвлений, и собирался неровными фосфоресцирующими пятнами по трещинам и сочащимся влагой впадинам камня. Света от него было ровно столько, чтобы не спутать стену с провалом, но любые детали приходилось вытаскивать из полумрака с усилием, напрягая зрение так, как напрягаешь слух, пытаясь разобрать шёпот за стеной. В тоннеле ощутимо пахло сыростью, застарелой пылью, прелым мхом и чем-то ещё — незнакомым, но отчётливо животным теплом.

Тогда-то я и увидел их.

Первое слово, которое выплюнул мой потрёпанный земной мозг, было «коровы». Уже через секунду я, конечно, понял, что ни одна нормальная земная корова так выглядеть не обязана и, будь у неё хоть капля самоуважения, немедленно подала бы в суд за подобное сравнение. Низкорослые, приземистые твари стояли в расширении соседнего тоннеля и неторопливо, с деловитым сопением, обдирали мох со стены широкими тёмными губами. В холке они едва доставали бы мне до пояса, а сложением больше всего походили на странную помесь маленького лохматого яка, упрямого ослика и комка свалявшейся грязной шерсти, которому кто-то ради злой шутки приделал витые, туго перекрученные рога. Их косматые бока подрагивали при каждом движении, короткие, но мощные ноги уверенно держали грузные тела на неровном каменном полу, а животы были заметно раздуты, как и положено травоядным, умеющим набивать себя растительной дрянью с утра до ночи и считать это полноценной жизнью.

Я долго, не шевелясь и почти не дыша, наблюдал за ними из-за поворота, хотя внутри меня всё зашевелилось куда активнее, чем эти мирные подземные мохоеды.

Мясо? Мясо… Мясо. Мясо!

Не возвышенная надежда на свободу, не мудрый цвергский проводник, не древний союзник из позабытых глубин, а просто восемь ходячих, тёплых, жирных ответов на вопрос, почему у меня уже который день живот пытается переварить сам себя. После омерзительной баланды из хлебного корня, каких-то костей и поварского презрения Рваного Уха вид этих коротконогих упитанных существ действовал на нервную систему почти непристойно. Я не был охотником в профессиональном смысле этого слова, не вырос в тайге с луком и дедовским ружьём и не умел по следу определять возраст зверя и политические взгляды его прабабушки, однако кое-какие выводы сделать смог. Эти твари совершенно не выглядели хищниками. В них не было ни гибкой кошачьей грации, ни настороженной работы плечами, ни той вечной готовности к броску, какая отличает любое существо, для которого мир состоит из добычи и конкурентов. Они просто жевали. Сосредоточенно и шумно отдирали мох с камня, втягивали воздух, время от времени переступая короткими ногами, чтобы добраться до очередного сочного влажного пятна.

Дикие животные на Земле, если у них в голове есть хоть один исправный предохранитель, обычно боятся человека. И правильно делают, потому что от этого двуногого беспокойного соседа по планете можно ожидать чего угодно, от селфи до копья в печень. Разумеется, я прекрасно знал, что земные правила в Барзахе работают примерно так же надёжно, как расписание пригородных электричек во время конца света, но всё равно поймал себя на спокойной, почти хозяйственной мысли. Восемь мирно жующих мох подземных коровок воспринимались моим изголодавшимся организмом не как угроза, а исключительно как источник белка, жира, костей, шкуры и, если очень повезёт, давно забытого морального удовлетворения.

С последним в моей жизни под Драконьим Хребтом было особенно туго.

Я осторожно присел, ещё ниже высовываясь из-за изгиба тоннеля. До ближайшей твари было метров двадцать, может, чуть меньше. Это было слишком далеко для уверенного удара, но в то же время слишком близко, чтобы долго раздумывать и надеяться, что стадо, проникшись моим обаянием, само ляжет ровными рядами и попросит разделать себя поаккуратнее. Метнуть Посох Алдара? Технически это было возможно. С моим навыком «Копьё Вечной Зимы» и системной адаптацией древковое оружие уже не ощущалось в руке чужой палкой, а вело себя куда послушнее любого другого бытового инструмента, с которым мне доводилось возиться на Земле. Но бросок оставил бы меня без оружия, а животное, получив железку в бок и не восприняв моих гастрономических намерений, могло утащить её в темноту. И тогда мне пришлось бы преследовать раненую добычу по незнакомым штрекам, без гарантии найти обратную дорогу, без права на долгое отсутствие и с отличной перспективой притащить на хвосте что-нибудь похуже кинокефалов.

Когда-то я слышал байку о том, как охотник шёл за раненым зверем сорок километров. Тогда эта история показалась мне одной из тех, что травят после третьей рюмки, когда собеседники уже достаточно добры, чтобы не проверять факты. Сейчас же она вдруг обрела пугающую практичность. Я не был готов сорок километров ползти на брюхе по древним цвергским кишкам за подземной мини-коровой, какой бы аппетитной она ни казалась. Особенно на голодный желудок, в кандалах и с рабочей сменой, которая могла в любой миг закончиться окриком надзирателя.

С другой стороны, если эти твари пришли сюда пастись, то где-то дальше должно было существовать место, откуда они явились. Пещера, боковой ход, старая вентиляционная шахта, трещина, ведущая к воде и мху, а может, и целая подземная полость, где есть жизнь и где псоглавые ещё не всё выжрали. Для меня это было уже не просто мясо. Это был шанс. Непонятный, шерстяной, пахнущий навозом и мокрой прелью, но всё-таки шанс, а шансы в таких ситуациях не игнорируют, если в голове у человека осталось хоть немного здравого смысла.