Алексей Елисеев – Город Гоблинов. Айвенго II (страница 41)

Окончательно и бесповоротно эта истина прошила мой череп в тот самый миг, когда псы едва не забили меня насмерть за инстинктивный, полный отчаяния удар по оскаленной морде надзирателя. Именно тогда, сплевывая на грязный камень собственную кровь, я физически ощутил, как внутри меня нечто с неприятным, влажным хрустом провернулось и намертво встало на свое законное место, отсекая любые надежды на дипломатию. Договариваться с кинокефалами абсолютно бесполезно. Эти твари ни при каких условиях не отпустят нас на свободу, даже когда наконец пробьются в свои заветные руины Дег Малдура, и точно так же они не отпустят нас, если потерпят там неудачу. Старые невольники, как я с горечью понял чуть позже, и без моих гениальных озарений прекрасно знали этот расклад, или, по крайней мере, безошибочно чувствовали его своими иссеченными спинами. Собаки эти в принципе не способны расстаться с захваченной властью, если чья-то покорная шея уже оказалась у них в когтистых лапах, да и зачем им это делать? До тех пор, пока у них есть реальная возможность гнать чужаков под свист надсмотрщицкой плети, пожиная плоды чужого труда, ни единой причины внезапно становиться благородными и цивилизованными у этой стаи не возникнет. А уж если жадная шайка Рваного Уха всё-таки умудрится докопаться до древних цвергских сокровищ, пыльных артефактов или любого иного жирного куска забытого прошлого, то тогда нас всех тем более никто никуда не отпустит, под нож разве что. И в этих промозглых стенах подобный исход больше не казался мне больной паранойей загнаного в угол пленника, напротив, он выглядел самым холодным, самым прагматичным и безжалостно логичным вариантом из всех возможных.

Когда показательная, жестокая экзекуция Зэна наконец завершилась и хрипло лающий надзиратель грубо пинками погнал его обратно в забой, в нашей просторной пещере-стоянке остался всего один вооруженный кинокефал. Это был тот самый омерзительно жирный кашевар, единственный из всей поджарой, мускулистой стаи рабовладельцев, у которого сытая природа или бесконечная личная жадность умудрились нарастить по бокам колыхающиеся складки густого, сального жира. Его светло-коричневая, свалявшаяся шкура ничем не отличалась от шерсти собратьев, но эти отвисшие бока, несоразмерно короткие, кривые лапы и огромный, влажный нос мясного цвета, выделявшийся на фоне более тёмной, вытянутой морды, делали его облик настолько приметным, что спутать этого выродка с кем-то другим было попросту невозможно. Почти всё своё время этот ублюдок безвылазно торчал у чадящего очага, лениво поддерживая жар под бездонным, закопченным котлом, где он длинной палкой мешал пустую кашу из перетертого хлебного корня, предназначенную для нас, рабов, пока в котелке поменьше, с куда большей, неподдельной кулинарной любовью, томилась наваристая мясная похлёбка для полноправных хозяев лагеря.

До попадания в Систему я никогда не считал себя излишне жестоким или кровожадным человеком — скорее уж наоборот, ведь если разобраться, там, на далекой Земле, я даже институт смертной казни всегда считал откровенно дрянной и тупиковой идеей, резонно полагая, что любая, даже самая совершенная следственная машина иногда неизбежно ошибается, а исправлять судебную ошибку после расстрела будет уже не с кем и не для кого. И всё же именно здесь, привалившись плечом к шершавому камню и неотрывно глядя на этого потеющего, собакоголового повара, лениво шевелящего своей грязной мохнатой лапой над кипящим котлом, я со звенящей внутренней ясностью осознал, что в нужный момент перережу ему глотку без единого укола совести и без малейших душевных метаний. Я убью его, прекрасно понимая, что всё происходящее вокруг — это давно уже не виртуальная игра с правом на ошибку, и что любая смерть в этом диком, застрявшем вне времени осколке мира Барзах навсегда остаётся грязной, настоящей смертью, а не красиво всплывающей над исчезающим трупом системной надписью с подсчетом полученного опыта.

Физически выбраться из хлипкой деревянной клети, куда нас загоняли на ночевку, я мог в любой удобный мне момент, ведь при наличии системного посоха-копья, надёжно спрятанного в пространственном перстне, этот побег вообще не выглядел задачей, достойной серьезного тактического обсуждения. Бесшумно разрезать ссохшиеся кожаные ремешки, которыми кинокефалы небрежно стягивали толстые поперечные жерди, а затем просто раздвинуть скрипучие продольные стойки, опираясь на усиленные Перековкой плоти мышцы — при моей нынешней Силе это было почти смешно. Да и угрюмый Зэн, если бы у него вдруг возникло такое желание, наверняка справился бы с этой преградой голыми руками, выломав прутья с корнем. Проблема упиралась вовсе не в то, как тихо вылезти за периметр загона, а в то, что именно нам со всем этим делать дальше, оказавшись в узком коридоре против двадцати с лишним клыкастых, высокоуровневых головорезов, до зубов вооруженных копьями и пращами, насмерть спаянных стайными инстинктами и привыкших убивать по первому приказу. Лезть на их ощетинившийся строй прямо сейчас, без подготовки и козырей, было равносильно попытке с разбегу пробить толстую бетонную стену собственным лбом, чтобы потом, умирая в луже крови, искренне удивляться, почему хрупкий человеческий череп почему-то закончился гораздо раньше, чем неприступный бетон. Нет, лезть на рожон пока было категорически не время.

Глава 24

Честно говоря, совсем не так я себе представлял этот хваленый перенос в иной, магический мир, ох, совсем не так. Где, хотелось бы мне спросить у невидимого режиссера, скачущие по радуге белоснежные единороги, изрекающие вековые истины мудрые драконы и вся остальная красочная, лубочная рекламная продукция популярного жанра? Где та самая всесильная, бьющая снопами искр из пальцев магия в том виде, в каком её годами продают доверчивым дуракам на страницах книжек? И, в конце концов, где те самые фигуристые и сисястые, восторженные эльфийки, которые должны были с первого взгляда смертельно впечатлиться моим невероятно богатым внутренним миром и броситься мне на шею? Реальность оказалась куда прозаичнее. Даже самый завалящий рыцарь на хромом боевом коне почему-то совершенно не торопился нестись мне на выручку сквозь сырые подземные проходы, оглашая своды призывным рогом. Впрочем, если взглянуть на ситуацию совсем уж честно, без спасительной самоиронии, то единственным рыцарем во всей этой паршивой истории был я сам — да и то, увы, исключительно по взятому при инициации имени.

Во второй наш вечер в лагере злопамятные надзиратели демонстративно оставили нас с Молдрой без вечерней пайки той самой мерзкой коричневой бурды, наглядно показывая, кто здесь хозяин. В стае действовало предельно простое, грубое и до физической боли понятное правило воспитания — всех строптивых новеньких надо жестко ломать об колено именно в первые дни, пока в их дурных головах ещё теплится слабая надежда на то, что правила этого места могут оказаться какими-то иными, более справедливыми. Надо признать, что особых иллюзий насчет местного гуманизма у меня к тому моменту уже не оставалось, так что ожидать от собак иного, более мягкого подхода было бы попросту глупо и самонадеянно. Однако тихая, неприметная Фэйа с таким скотским порядком вещей категорически не согласилась. Женщина дождавшись темноты, она неслышной тенью обошла всех спящих рабов, коротко и тихо переговорила с каждым, и в итоге эти хронически полуголодные, истощенные, измученные регулярными побоями существа молча поделились с нами своей драгоценной, отнятой от собственных ртов едой.

Признаюсь честно, этот коллективный, лишенный всякого пафоса поступок прошил меня изнутри куда сильнее и глубже, чем я вообще мог ожидать от самого себя, давно привыкшего к цинизму. Когда я, давясь подступившим к горлу комом, жадно хлебал остывшую коричневую баланду, собранную буквально по жалким крохам от людей и не людей, которым самим едва хватало калорий на то, чтобы их дрожащие ноги не подломились под тяжестью породы на следующий день, до моего сознания дошла одна пугающе простая, обязывающая мысль. Я никуда отсюда без них не сбегу. Во всяком случае, с этой минуты я уже чисто физически не смогу так легко и отстраненно решить, что ночью тихо снимусь один или заберу с собой только спящую Молдру, а все остальные каторжники пусть выкручиваются как-нибудь сами, потому что это не мои проблемы. Добровольно отказаться от критически важной части своей скудной спасительной пайки ради каких-то побитых незнакомцев, чьих имен и историй ты даже не знаешь, — это не красивый добрый жест на благодарную публику и уж точно не хитрая попытка выторговать себе бонусы на будущее. Это был великодушный, тихий и по-настоящему человеческий поступок, из той редкой породы действий, о которых не кричат на каждом углу, за которые не требуют потом унизительных процентов и не выписывают себе утешительных мысленных медалей.

В своей прошлой земной жизни я встречал исчезающе мало людей, способных вот так, без лишней позы, просто молча сделать правильную вещь и пойти себе дальше, не набивая задним числом цену своей доброте и не вывешивая собственное сияющее благородство на каждом встречном заборе. Обычно мне попадались совсем другие типажи: те, кто сперва совершал копеечное благодеяние, а потом долго, со вкусом и вдохновением рассказывал всем окружающим, как именно он пожертвовал собой и какой он, оказывается, потрясающий молодец. Или, что в моем кругу случалось ещё чаще, мне встречались те, кто вообще палец о палец не ударял ради других, зато говорил о высоких материях так много и громко, что рядом с ними от этого словесного елея буквально не хватало свежего воздуха. И вот здесь… Здесь, в пропахшей дерьмом, псиной и кровью пещере, с первых же дней нелюдимые Фэйа и Зэн умудрились впечатлить меня до самых печенок. Один не задумываясь полез под хлесткие удары надсмотрщика вместо меня, принимая чужую боль на свою спину, а другая не просто проявила деятельное сострадание сама, но и своим тихим авторитетом заставила всех остальных поступить точно так же. А ведь кто мы с Молдрой для них были в тот момент? Никто, пустые лица во тьме, опасные чужаки, мутные незнакомцы и просто случайный, бесполезный мусор, который рычащие псоглавцы только вчера вечером приволокли в их тесные, провонявшие безнадегой клетки.