Алексей Елисеев – Голод 2 (страница 6)

Завернул за угол дома, уже видя свой подъезд в ста метрах впереди, — серая панельная коробка с облупившейся краской на козырьке, такая родная и одновременно чужая, будто я смотрю на неё из другого времени, — и в этот момент у бордюра остановилась машина.

Тёмно-синий BMW X5, лоснящийся от капель недавнего дождя, с тонированными задними стёклами и тем характерным, бархатистым рокотом двигателя, который стоит дороже моей квартиры со всей её скромной обстановкой. Передняя пассажирская дверь открылась, и из салона, точно бабочка из кокона, выбралась девушка — невысокая, стройная, в лёгком бежевом пальто, распахнутом на груди так широко, что под ним угадывалось короткое обтягивающее платье, явно рассчитанное на тёплый клуб и совершенно бесполезное против ноябрьского утра. Платье заканчивалось высоко, сантиметров на двадцать выше колен, и мой взгляд, неподвластный контролю, проехался по её голым ногам прежде, чем я успел себя остановить, — длинные, стройные, загорелые, с той особенной гладкостью кожи, которая бывает только у молодых женщин, не знающих недостатка в уходе и времени на себя. Ноги стягивали высокие сапоги на тонких каблуках — бесполезные на мокром асфальте, опасные в гололёд, убийственные на лестничных пролётах, и я подумал, что через десять дней эта обувь станет бесполезной. Крашеные яркие тёмно-фиолетовые волосы, заметные за квартал, как сигнальный огонь, были собраны в небрежный хвост, из которого выбились тонкие пряди, придававшие ей вид женщины, проведшей ночь где угодно, кроме собственной кровати. Вчерашний размазанный под левым глазом макияж, который наносят для вечера, для вспышек фотокамер, для чужих восхищённых взглядов, и забывают смыть к утру, завершал картину. Она наклонилась к открытому окну водительской двери, и пальто, скользнув по плечу, обнажило острую ключицу и тонкую лямку платья, и я почувствовал, как внизу живота шевельнулось что-то тёплое, тупое, и сейчас дико неуместное. Четыре года затворничества, четыре года без женского тела рядом, без запаха женской кожи, без прикосновений, и вот уже мой организм, решил напомнить о себе именно сейчас, когда обе руки режут полиэтиленовые ручки, а голова должна думать о консервах, арбалетах и времени, которого осталось катастрофически мало.

— Масик, я тебе позвоню... — бросила она водителю тем ленивым, слегка капризным голосом, каким говорят после долгой ночи, когда сил хватает только на обещания.

Затем девушка выпрямилась, поправив сумку на плече, и в этом движении была такая беззаботность, такая уверенность в завтрашнем дне, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Глава 4

Я узнал её мгновенно. Захлестнувшее чувство ударило под рёбра и заставило сердце пропустить удар, — Даша с пятого этажа. Я видел её впервые — здесь, сейчас, на мокром асфальте, живую и целую, в этом дурацком пальто и с этими дурацкими фиолетовыми волосами, хотя помнил её дрожащий голос через щель приоткрытой двери. Помнил её ладонь, прижатую ко рту, чтобы заглушить рыдания, которые она глотала, точно горькие пилюли, чтобы твари не услышали и не пришли на звук. Помнил, как она стояла на пороге моей квартиры, и пальцы её дрожали так сильно, что она не могла закрыть дверь. Сейчас передо мной стоял совершенно другой человек — девушка, про которую мне было известно только то, что она молодая, живёт одна или с кем-то, что у неё есть ключи от квартиры, где через полторы недели она запрется в четырёх стенах, затаится и будет ждать, когда кто-нибудь постучит в дверь.

Масик. Слово застряло в голове, как острый осколок стекла под кожей, который не видно, но чувствуешь при каждом движении. Даша трахнулась со мной в первую же ночь, когда мы оказались вдвоём в тёмной квартире, пропахшей страхом и разогретой тушёнкой, её руки дрожали, и мои дрожали, и это было похоже на отчаяние гораздо больше, чем на близость. Я помнил её горячую кожу под моими ладонями и, как она прижалась ко мне всем телом, будто пыталась влезть внутрь, спрятаться от мира за моими рёбрами, и как потом лежала, уткнувшись лицом мне в шею, и молчала двадцать минут, и я молчал, и тишина между нами была плотной и горячей, как свежий хлеб. Кто этот масик? Парень? Спонсор? Просто приятель с дорогой машиной, подвозящий после клуба? Если парень — тогда какого дьявола она кинулась ко мне, едва мы остались одни, будто до меня никого рядом и не стояло? Впрочем, через три недели от всех этих масиков останутся только шаркающие ноги и хриплое дыхание за запертыми дверями, а их дорогие машины будут стоять во дворах с открытыми дверцами, и никто не позарится на кожаные сиденья и тонированные стёкла.

Она прошла мимо меня, едва скользнув взглядом по моему лицу, по дурацким пакетам с крупой, по моим красным, исполосованным полиэтиленом пальцам, и не узнала. Конечно, не узнала, потому что мы никогда не встречались в этой жизни. Я смотрел ей вслед, на её узкую спину под бежевым пальто, на фиолетовые волосы, рассыпавшиеся по воротнику, на каблуки, цокающие самоуверенной дробью, которая бывает только у женщин, уверенных, что мир создан для их удобства. В голове почему-то угнездилась уверенность, что через десять дней она будет стоять под моей дверью, а от фиолетового цвета останутся только отросшие тёмные корни. Через десять дней она забудет, как звали масика, и будет вздрагивать от каждого шороха за дверью, и я впущу, потому что у меня не будет выбора, потому что одиночество в этом новом мире страшнее, чем любой, даже самый неподходящий случайный спутник.

Я перехватил пакеты поудобнее, чувствуя, как онемевшие пальцы начали понемногу отходить, наполняясь горячей, колющей болью, и двинулся к подъезду. Восемнадцать шагов до двери, три лестничных пролёта, ещё двадцать одна ступенька — и я окажусь в своей квартире, среди четырёх стен, которые через три недели станут либо моей крепостью, либо моей могилой. Я нёс этот груз, и мне казалось, что я нёс не крупу и консервы, а само время, отмеренное и взвешенное, как на аптекарских весах, — каждую пачку гречки, каждую банку тушёнки, каждый литр воды. И думал о том, что самое страшное в этом мире — не голод, заражённые или смерть, которая может прийти в любую секунду, а знать наверняка, что будет завтра, и не иметь возможности объяснить это тем, кто ещё живёт сегодня.

БМВ тронулась с места плавно и почти бесшумно, как крупный хищник, сытый и потому снисходительный, унося масика вместе с кожаным салоном и кондиционированным воздухом. Даша повернулась у подъезда, и взгляд её, скользнул по мне, по моим старым джинсам с протёртыми коленями, потёртым кроссовкам и лёгкой ветровке, совершенно не подходящей для ноября, и по четырём пакетам. Взгляд на миг задержался, и в нём мелькнуло выражение, которое я знал слишком хорошо. Мимолётное, скользящее презрение, настолько привычное, въевшееся в подкорку, что она, вернее всего, даже не осознала его. Это вылетело наружу автоматически, как рефлекс, как чих, как отмашка от назойливой мухи. Я был для неё не человеком, а неудачной, нарушающей гармонию утра, деталью интерьера. Ничего удивительного если твоё утро началось с салона дорогой машины. Она отвернулась и толкнула дверь подъезда плечом, потому что руки, разумеется, были заняты телефоном. Фиолетовый хвост качнулся между лопаток, и я поймал себя на том, что смотрю ей вслед и злюсь на собственное тело, которое, точно нашкодивший пёс, реагировало на неё вопреки всякой логике.

Дверь хлопнула за ней, глухой звук, с лязгом металлической пружины прозвучал как финальный аккорд. Я остался стоять с пакетами. В голове крутилось только, то что через десять дней будешь как миленькая жрать эту гречку, сидя на полу моей кухни, и благодарить всех богов, реальных и вымышленных, за каждую ложку. Имел ли я право на эту злость? Сказать сложно...

Выкинув ненужные сейчас мысли, перехватил пакеты поудобнее чувствуя, как кровь возвращается в онемевшие кисти колючими, злыми иголками, и двинулся к подъезду. Дверь поддалась легко, пропустила меня внутрь. Поднимался медленно, ставя ноги на каждую ступеньку с осторожностью, которая успела стать частью тела. К своему этажу я дышал так тяжело, что рёбра болели, точно их раздвигали изнутри тупым, неудобным инструментом. Восемь отжиманий, несколько бутылок и четыре пакета — моя личная арифметика позора.

В квартире я сгрузил пакеты на пол кухни, и консервы, освобождённые от пут полиэтилена, разъехались по линолеуму с глухим, стеклянно-жестяным перестуком. Пальцы разогнулись с трудом, с неохотой, как разгибаются пружины в старом, перетянутом механизме. Сел на табуретку, вытянул ноги и уставился на гору еды перед собой, пытаясь привести дыхание в порядок.

Выглядело это внушительно — гора жестянок и пачек на полу моей кухни напоминала баррикаду, наспех возведённую из подручных материалов для защиты от неведомого врага. Вот только, враг был известен слишком хорошо, и баррикада эта, при всей своей материальной весомости, казалась жалкой, почти игрушечной. По ощущениям — как крепость из консервных банок. По расчёту — недели на три при жёстком рационе, на полторы при нормальном питании двоих. Если добавить то, что лежит в гаражах...