Алексей Джазов – Черкаши. Повесть (страница 1)
Черкаши
Повесть
Алексей Джазов
© Алексей Джазов, 2025
ISBN 978-5-0064-5454-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
На первый взгляд, данная история, повествованная от детского лица, – это чтиво исключительно для детского кругозора: автор вспоминает о своём детстве. Да кому это интересно? Но я бы с этим не согласился. Моя работа больше творческая, художественная и, конечно же, вымышленная, чем автобиографическая, хотя отдельные происходившие события и личности упоминаются для воссоздания атмосферы и шарма той эпохи. Читателям, которые найдут время пройти все эти страницы вместе с их персонажами, дружно посмеяться и где-то попереживать, погрустить, откроется большее: набросок, мазок эпохи, солнечным бликом, зайчиком мелькнувшей и сбежавшей в тень. Правда, как знать, возможно, она еще поглядывает на нас из-за угла какого-нибудь дома или дерева, как осторожная кошка, чтобы посмотреть, – а какие мы сейчас?!
Каникулы, беспечное, заразительное лето – это все здесь! Что может быть лучше? Хоть мои рассказы и приурочены в основном к конкретной исторической эпохе, но это не детальное и хронологическое её описание, а некая интерпретация и игра со временем… книжный интерстеллар простых человеческих чаяний: любви, дружбы, познания – все сквозь призму детских глаз, когда так просто и легко… Иной читатель усомниться во всех этих подсматривающих кошках: что ушло, то ушло, – скажет он – и детство не вернуть… В таком случае и мы усомнимся вместе с ним, но при этом возникает вопрос: а что если?.. детство никуда не уходит, пока мы сами не пишем ему эпитафий, разве оно не рвется, не светится изнутри с каждой нашей улыбкой и победой!
Сочинение рассчитано на широкий круг читателей. Кто-то, возможно, вспомнит себя, чем занимались дети позднего Советского Союза, в какие игры играли, чем увлекались, чье светлое время порой совсем затирается в памяти житейскими хлопотами и заботами. Другим – новому поколению, полагаю, будет интересно узнать о своих «предках», «стариках», «родаках», то есть о тех, кого вы сейчас называете своими родителями…
Приятного всем прочтения и путешествия!
Черкаши
Когда мы были возрастом дошкольного и начальных классов, мир воистину казался нам удивительным и интересным. Любой пустяк был подарком судьбы: найденный шарик от подшипника, кем-то оброненный коробок спичек, медная мелочевка под прилавком, а цветастые пробки от иностранного пива и пустые пачки сигарет, вообще, могли составлять чью-то коллекцию, наравне с марками и монетами. Улица же была пространством для познания: покоренные деревья, овраги, гаражи, стройки, катакомбы теплотрасс, подвалы. Естественно, как любые нормальные дети, оказавшиеся без присмотра, мы заигрывались и убегали со двора, и будучи счастливы, не замечали течения времени. Не знаю, как поступали родители в семьях других ребят, но в моей семье мама не выдерживала порой и срывалась от волнения: могла выпороть, как тогда казалось, на славу, чтоб не убегал. Тогда я прятался куда-нибудь под диван и ждал, когда же утихнут непроизвольные всхлипы. А когда утихали слезы, то на их место заступали обида и злость. И тогда под диваном мне представлялся бурый медведь, который, как по волшебству, возникал там, где обижают маленьких, и вставал на их защиту: голова огромная, как автобус, лапищи с когтями, как кинжалы… медку с патокой не желаете?! Такой встанет во весь рост, и сразу всем понятно: что и почем.
Только медведь-оборотень никак не спешил появляться, и в очередное мое наказание я бросался к маме в ноги с криками: «Прости, мама, прости», – и тогда вблизи ей было неудобно меня поучать, и удары ремешком были не такие кусачие.
Наказывала чаще всего двумя тонкими однотипными ремешками шириной не больше полутора сантиметров серебряным и золотистым расцветок. Отца, как правило, в такие моменты рядом не было, потому что он был на работе. Вот и получалось, что единственным человеком, который останавливал поучение по мягкому месту, была моя бабушка. Когда она не выдерживала такого воспитания, то загораживала меня собой от сыплющихся сверху хлыстов. Странно, но даже в то время, я не считал свою маму обидчиком, а уж тем более врагом. Просто любил за все то хорошее, что делали для меня родители, и за что я им очень благодарен (определенно, их своевременная бдительность с неотъемлемыми шлепками в то бесшабашное время нам больше шла на пользу и даже спасала, чем вредила). А вот мерзкие, ненавистные мне тонкие вражины, чьи удары сыпались на меня и врезались как розги, были мне ненавистны, даже когда красовались на маминых платьях…
Тайком я выкрадывал их с общей дверной вешалки в шкафу с ремнями и поясами и прятал в каком-нибудь укромном месте: под дедушкиной кроватью, где хранилось много каких-то коробок со всякой всячиной, на верхней нише бабушкиного шкафа с пакетами одежды, пачками табака от моли или в дальнем углу одной из двух кладовок, где хранилось вообще все подряд: от старой одежды до закруток (надо похвастать, что в одной из них уже позже я организовал свою «лабораторию» по производству взрывпакетов и ракеток из фольги и селитры). А пока мне доставалось за самовольные отлучки со двора и шатание бог знает где.
В тот момент, когда мама не хваталась своих двух помощников, – тю-тю, они же спрятаны мной заранее – могло достаться тапкой или просто ладонью. Однажды так и было, но в тот раз я никуда со двора не уходил. Это были уже начальные школьные годы: лето, мы сидели с моим другом Димкой в лопухах во дворе, которые, как великаны, росли у здания морга местной больницы, и раскуривали гору, набранных под балконами дома бычков от сигарет. Там же мы насобирали несколько годных спичек, а уж чиркаши всегда были при нас: берешь фильтр от сигарет, потрошишь его, чтоб он стал как вата, кладешь его на боковину подошвы своих сандалий, поджигаешь; когда горящая масса становится вязко жидкой, прижимаешь ее прям горящую коробком спичек, его боковиной; воля!.. чиркаш готов и не отлепится даже в сырую погоду. А раскуривали мы бычки, потому что наш третий друг, который мог выдумать хоть вторую Луну, и ему поверишь, сказал нам, что взрослые потому и дымят, что таким образом они продлевают себе жизнь… Вот и засели мы с Диманом в лопухи, чтоб обдолголетиться. Ды-мим, а тут уже крики мамы и бабушки по двору: «Алеша, домой!.. Алеша, ты где?!» А мы не выходим, бычки еще не все скурены. А по двору все громче и ближе: «Алеша, Алеша, Але-ша!..» Деваться некуда – вылазим: «Мама, Бабушка, я тут!»
Подбегаю ближе, а вместо Алеши – паровоз – табачиной и дымом разит от всего: одежды, волос, рук. Эх, как меня потащили домой в четыре руки! Пропал…
Всех криков и поучений я не помню в тот момент, но как только распахнулась входная дверь, и мама нагнулась за тапкой в коридоре, то хватка ее ослабла. Я рванулся – и на кухню! Благо дверь на балкон была открыта; на пути балконная решетка, свитая из мягкого пластикового шпагата, по которой вился летом виноград и вьюнки; между решеткой и крышей есть небольшой промежуток, через который можно пролезть, но пока я лез до него, как по канатной лестнице, пару ударов тапкой меня все же настигло.
Мы жили над цокольным этажом, не очень высоко, поэтому иногда я даже домой возвращался через балкон, тренировался, да и быстрее получалось, не нужно было ждать, когда входную дверь откроют: метра два с половиной по металлическому шесту, на котором держался козырек, подтянуться и сделать выход на одну руку; вот ты уже по пояс торчишь над козырьком; перекинуть на него ногу, одной рукой перехватиться за балконное ограждение, только не за ящик с вьюнами, один раз уже было дело, – папе пришлось новый ящик сколачивать, а мне по всему асфальту комья земли собирать; осторожно подтянуть вторую ногу, а дальше дело техники, – по решетке, в нишу, и ты уже внутри…
Но в этот раз я рвался наружу, пока до меня долетали мамины крики и возмущения. Оказавшись на улице, я вбежал на пригорок, так чтоб просматривались окна, и остановился. Убедившись, что мама за мной не идет, спустился, уселся на лавочку перед окнами, и как послушный не двинулся с нее до самого вечера. Большая часть моего долголетия выветрилась, а дома меня ждали мыло и душ. Рот пришлось тоже мылом промывать. Но это я уже сам умудрил, потому что зубной порошок сразу не справился с неприятным запахом и привкусом, вот я и подумал, что нужно хорошенько его намылить. Но даже после этого привкус неприятного опыта полностью исчез только на следующий день.
А на следующий день меня ждало самое страшное…
«Мамочка, смилуйся! Бабушка, ну, хоть ты! Папа, брось ты свою работу! Деда, деда, деда, вставай, просыпайся, бери меня за руку, пойдем гулять!.. Ах, ты уже на дачу с утра уехал, пока я спал, а папа уже ушел на работу…»
А за окном солнце, а за окном шумит лето, слышны голоса ребят! Димка, кажись, рассмеялся… А вот прямо под моим окном, как солнечная грохочущая смехом ракета, проносится Ленка из крайнего подъезда с криками: «Не догонишь, не догонишь…» На ней коротенький сарафан в цветах и ее любимый голубенький беретик. Они совсем недавно приехали всей семьей в наш двор откуда-то с Севера. Ленка странная: бледная, как бабушкины стены, даже еще, наверное, бледнее, а мы все загорелые, но у нее раскатистый заливной смех и темные, как вишни, глаза. Не те мелкие кислятины, что растут на дереве с другой стороны дома, а прямо как с дедушкиной дачи: большие, вкусные, сладкие…