Алексей Доцент – Моё созидание. Рассказы, статьи, стихи и песни… (страница 3)

После этого старик со страшным скрипом опустил свои ноги на леденющий досчатый пол, охая и ахая натянул на ноги валенки, древнюю, как и он сам, фуфайку, и… аж полетел из комнаты через сени прямиком на улицу справлять маленькую утреннюю нужду. Мочевой пузырь у деда держал уже плохо, а не дай Бог, обделаться в такую холодину!

Отворив входную дверь избы, старик и не заметил, что пар с улицы на крыльце так и не возник, ведь уличная температура воздуха была не намного ниже домашней – всего-то 25 мороза.

Чтобы сделать своё мокрое дело, Карпыч даже не пошёл в туалет, находящийся в огороде метрах в десяти от дома, а помочился прямо под крыльцо. Знал дед, чем это может закончиться.

Быстро забравшись обратно в хату, егерь с грохотом захлопнул за собой дверь. Пройдя через сени, он остановился возле комнатной двери, словно что-то вспомнив, затем вернулся на крыльцо и жадно схватил стоявший у стены сучковатый черенок, подобранный им когда-то в лесу, а теперь уже много лет верно служащий тростью.

– Эх, Евдошенька! – с грустью пробормотал дед, зажмурив глаза. – Как скучаю я по тебе, родная!

Ещё несколько лет назад, когда только у Карпыча начинали болеть ноги, они с Евдокией прогуливались по лесу, и супруга обратила его внимание на ровную крепкую палку, лежащую вдоль дороги.

– Вань, – сказала она тогда ему, – а зачем тебе на трость-то деньги тратить? Вона, лежит, очень хорошая. От коры очисти, сучки пообрубай и ходи. Смотри, тут и ручка для тебя удобная имеется. Прямо прелесть!

После смерти любимой жены, эта трость стала для Карпыча необычайно ценной реликвией, которую он старался хранить пуще зеницы ока.

Старый егерь вернулся к себе в комнату и медленно зашаркал в её дальний угол, где уже с полвека висела православная икона «Сошествие Святого Духа на апостолов», подаренная Ивану с Евдокией ещё его родителями. Подойдя к образу почти вплотную, Карпыч уставился на него так, будто хотел просверлить взглядом дыру. Постояв так минут пять, дед глубоко вздохнул, и тихим шепотом начал читать молитву:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Тут молитва егеря резко оборвалась, и он горько зарыдал, закрыв лицо рукавом ватника. Затем, малость оклемавшись, снова поднял на икону свои мокрые от слез глаза и продолжил, но уже своими словами:

– Погибаем мы, Боже, погибаем! Зиму лютую пригнал Ты в наше село. Морозище, вон, аж стёкла на окнах трещат! Все запасы жратвы, что в сельнике, помёрзли. Одни сухари с собакой едим. Околеем мы тут скоро! – Карпыч снова прижал рукав к лицу и стоял так минут десять, всхлипывая и тяжело дыша.

– Ну неужели, Господь, Отцы и Матушка1, Вам сложно сотворить одно маленькое чудо!? – закричал он вдруг громко на икону. – Дров у меня полный сарай, но они не колоты. Силы их поколоть Вы у меня отняли! Друзей и знакомых у меня уже нет, что бы пришли помогли – и их Вы отняли! Нанять кого-то, нужны деньги, а их нет! Забрали Вы у меня и сына, а теперь и последнее моё сокровище – Евдокию…

Здесь голос Карпыча сорвался, дрожащей рукой он вытянул из кармана кусок замызганной тряпки, что последние месяцы работала у него носовым платком и, вытерев глаза, продолжал:

– Псина моя, знаете ли, тоже дрова колоть мне не будет! Сдохнет скоро. Так что же делать?! Помоги мне, Боже! Или подскажи! Но, ведь не дождёсся от Тебя и слова! Не верю я, что ты настолько жесток! Мне помирать скоро, знаю, но не такой же жуткой смертью! Али я заслужил её? Так скажи, чем? В «блокаду Ленинграда» со мной играешь? За что? Или я ещё не всё Тебе выисповедал у Епифана?..

Вдруг, осекшись, старик опустил голову и снова громко заплакал. Потом, не поднимая головы, опять заговорил:

– Прости, Отче! Прости, мой хороший! Прошу Тебя, приди ко мне, поговори со мной! Помоги мне, Отец! Дай дожить хотя бы до апреля!

Егерь ещё раз вытер платком глаза, перекрестился, затем, резко развернувшись, зашагал прочь от образа.

Над селом уже давно взошло Солнце, и теперь оно давало такой ослепительный свет, что казалось улица раскалилась добела. Всему виной был снег, месяц назад покрывший двухметровым слоем всю округу. Большая часть домов в деревне уже опустела, и дворы с дорогами не чистил ни кто. Всё это создавало вокруг такую белизну, что можно было легко заработать слепоту снежную.

Тишина же стояла удивительная, слышно было, как трещат от мороза деревья около дома и брёвна, из которых построена изба. В такие холода местные обитатели даже нос из своих хат не высовывают, чтобы не отморозить.

Из двух десятков домов этой деревни, лишь в четырёх ещё кто-то жил. Три жилые избы стояли на самом въезде в село. В них проживали: престарелые Галина и Валерий Назаровы, глухая старушка Тамара Петровна Андреева2, а также православный батюшка отец Епифан, тоже очень старый и одинокий. У Епифана прихода не было уже давно, но в своём доме он принимал всех захожан, которые иной раз решались на исповедь.

Четвертый дом – это изба Ивана Карпыча. Она находилась на совершенно противоположном конце поселка и, к тому же, в отдалении. Хутор, по-другому не назвать.

Больше тридцати лет Карпыч проработал в здешнем колхозе егерем. Много леса спас от пожара, ещё больше живности от браконьеров. Вся округа его знала, а некоторые даже боялись. Появлялся он всегда неожиданно, словно из-под земли. Местный лесной массив Иван знал, как свои пять пальцев, его даже иной раз «лешим» величали. А как не стало СССР, так и хозяйство загнулось. Старик же оказался ни кому не нужным, разве что супруге своей любимой, Евдошеньке.

Вслед за колхозом стала умирать и деревня. Уж больно неудобное тут место. До ближайшего крупного населенного пункта – города Норильска – семьдесят километров. Дороги очень плохие, постоянные проблемы со связью (ни радио, ни телевидения, ни телефона). Лавка продовольственная была, правда, но и та уже давно закрылась.

Так что наш старый егерь и в самом деле оказался в очень скверном положении, оставшись один-одинёшенек. И для изменения ситуации хоть на грамм к лучшему, помощь Высших сил ему была просто необходима!

Пёс Шарик скромно жался к небольшой кухонной буржуйке, которую Карпыч иногда протапливал книгами для лёгкого сугрева. От печурки ещё веяло остаточным теплом, едва ощутимым, но для собаки вполне сносным. Шарик зажал между лап большой, но уже изрядно замусоленный сухарь, и тихонько его грыз, иногда поглядывая на своего едва ползающего хозяина.

Иван Карпыч снова вышел в сени, где у него стояло несколько больших мешков с хлебными сухарями, предусмотрительно насушенными Евдокией Федоровной. Хозяйкой Евдокия была более чем хорошей, и именно благодаря ей Карпыч ещё не отбросил с голода свои копыта. Но большая часть всех продовольственных запасов, хранящихся в сельнике, сильно померзла, и чтобы их отогреть и поесть, старику нужно было топить либо буржуйку, либо русскую печь.

Для печи были нужны дрова, а они не колоты. Жечь же большие толстые пни, не влезающие даже в печной зев, было невозможно, хотя их было навезено пол сарая.

Оставалась маленькая буржуйка на кухне, которую старики топили в основном летом, чтобы согреть воду. Сейчас для её топки Карпыч брал книги из большой семейной библиотеки и несколько щепочек, наструганных топориком из огородных кольев. Больше всего тепла давали многотомные сочинения Ленина и Сталина. Как ни крути, а литературные работы этих двух политических гениев, иной раз, могли даже спасти человеческую жизнь. А может, ещё и собачью.

Иван Карпыч, звонко скрепя половицами, прошёл сени и спустился по короткой лесенке в сарай, бывший когда-то хлевом. Войти в сарай в егеревом доме можно было прямо из сеней, что было крайне удобно, особенно зимой. А вот с туалетом, к сожалению, такого придумать не смогли – вероятно придумалка закончилась.

Старик подошёл к небольшой кучке березовых колышков, которых осталось уже штук десять и, держась за поясницу, нагнулся за парочкой из них.

– Ну здравствуй, Карпыч! Звал? – послышался из тёмного угла сарая мужской голос.

Сначала старик не на шутку испугался, стал оглядываться по сторонам, не понимая, откуда доносится звук. Его взгляд невольно остановился на маленьком окошке без стекла в задней части помещения. Размером оно было всего двадцать на тридцать сантиметров, и служило раньше в хлеву дневной подсветкой. Карпыч, было дело, подумал, что какому-то олуху захотелось подшутить над старым дедом, и он ему сейчас кричит в эту дырку со стороны огорода.

– Да тут я, в углу справа, – будто бы читая мысли старика, вновь раздался голос.

Егерь что есть силы вгляделся в мрачную часть сарая, которую Евдокия, в своё время, использовала в качестве стойла, и увидел там, на куче старой соломы, маленькое копошащееся существо, похожее на птицу среднего размера. Однако в том углу пребывал такой мрак, что чётко разглядеть что-либо было нелегко.

– Кто здеся, а? – спросил егерь, и на всякий случай чуток уклонился в сторону, а то вдруг прилетит что-нибудь в голову. То, чему его научило участие в Великой Отечественной, давало о себе знать и в глубокой старости.

– Это я – Бог, а точнее Святой Дух. – ответил ему голос из угла. В следующее мгновение из сумрака на свет вышел белый голубь, и стал крутиться перед Карпычем, чтобы тот рассмотрел его со всех сторон.