Алексей Черкасов – Ласточка (страница 2)

Как-то Ольга встретилась с Никитой. Догадалась – Никита шел к ней. За две недели техник осунулся, глаза у него были невеселые, тоскующие… «Какая же я несчастная, – думала Ольга. – И надо же было встретиться на глазах у всех».

– Как же это ты Имурташку выпустил? – спросила дрогнувшим голосом Ольга.

Никита опустил глаза и не ответил.

– Лучше бы ты не возвращался на прииск без Имурташки, – сказала тогда Ольга. – Прииску нужно золото. Все разрушено. А ты упустил Имурташку. Чем ты докажешь, что тебя не купили?

Никита слушал и все больше бледнел. Глаза его неподвижно смотрели на Ольгу.

– И ты такая же, – наконец глухо вымолвил он. – Такая же, как и все.

– А какая же я должна быть? – воскликнула Ольга. – Дай мне пройти…

Никита не сдвинулся с места.

– Ну, что ж, так и будем стоять? – спросила Ольга.

– Постоим, – ответил Никита. – Послушаю, что еще скажешь.

– Лучше вернись назад! Взгляни на Жарлык – бурлит. Выберешься ли, если я тебя, не ровен час, с мостика сброшу!

– Не сбросишь!

– Всерьез говорю, Никита!

– А мы еще посмотрим, кто кого…

– Не смотреть, а плавать будешь!

С этими словами Ольга вдруг схватила Никиту в охапку и подняла над мостиком. Никита вцепился в руки Ольги, и оба они под раскатистый хохот приискательских баб бултыхнулись в холодноводный, ревущий Жарлык. Громче всех заливалась толстенькая Евфросинья Корабельникова, по-бабьи недолюбливавшая знатную приискательницу.

И вот прошло два года. Имурташка появился в тайге с Ухоздвиговым. Что подумают на прииске, что скажет Ольга, если он, горный техник Корнеев, будет бездействовать?..

Ночь. Пасмурная, тихая весенняя ночь.

Никита Корнеев, мрачный, тяжелый, словно свинцом налитый, медленным шагом идет от берега реки к волисполкому. Решено. Завтра – в далекий таежный путь. Надо поскорее уснуть и хорошенько выспаться. А Имурташка? Имурташка не уйдет, если удастся напасть на его след.

Утром Трифон Аркадьевич не застал Никиту Корнеева в избушке. Соловый иноходец горного техника стоял у коновязи под седлом. Василий Кузьмич, подоткнув полы домотканого зипуна под кушак, усердно размахивал метлой, хотя двор после дождя казался чистым. Он уже успел заметить, что управляющий не в духе, и подходить к нему с разговорами в такие минуты было рискованно.

Трифон Аркадьевич неторопливо прошелся по двору, остановился у калитки, щелкнул хлыстом по голенищам и недовольно засопел.

– Это по какому такому случаю пролетка на средине ограды? – строго обратился он к конюху.

«Ну, прет сегодня из Трифона Аркадьича, страсть!» – отметил в уме Василий Кузьмич. И, взявшись за оглобли, попятил пролетку к навесу.

Управляющий повел глазами по крышам конюшен, амбаров, посмотрел на железную крышу волиcполкомовского дома, где шумно гомозились галки, затем устремил взгляд на небо – нет ли и там какого-нибудь непорядка?

– М-да. А кто сено брал?

– Игде?

– На малом поднавесе.

– Может, Макар. А может, Фрол Антоныч.

– А может, ты, Василь Кузьмич?

– Я-то?

– Ты-то! Подбирать надо, не разбрасывать. М-да.

Василий Кузьмич раздумчиво посгреб пальцем в сивой бородке. «Ишь как пыхтит, страсть! Ровно кто его изурочил. Уж не племянница ли? Все со своим прииском покою не дает человеку. А вот и она…»

В ограду вошла смуглая женщина лет тридцати с легким пальто через руку и небольшим чемоданом. Ее карие веселые глаза под тенью густых темных ресниц искрились задорными огоньками. Завидя ее, Трифон Аркадьевич как-то сразу притих и точно стал немножечко ниже.

Дядя с племянницей в это утро поссорились. Всю зиму Ольга твердила, что надо вернуться на прииск, откуда Трифон Аркадьевич сбежал еще в прошлом году на более легкое житье в Курагину. Трифон Аркадьевич не спорил, больше отмалчивался, а вот в это утро решительно отказался вернуться на Благодатный, где он много лет работал механиком драги. Нет, он не променяет курагинское привольное житье на таежное! Что там, в этой лохматой, медвежьей тайге? Там сырость, туманы, безлюдье, гнус и добыча этого золота (будь оно проклято!). То ли дело в Курагиной! Здесь люди, вольготная, шумная жизнь. Село торговое, веселое. Место управляющего волостной конюшней значительное…

Трифон Аркадьевич хмуро посмотрел на племянницу и тяжело вздохнул.

– Ты что, дядя, не заболел ли? – хитровато щуря глаза, спросила Ольга.

– Да нет, вроде ничего, – ответил Трифон Аркадьевич и поморщился, точно проглотил рюмку полынной настойки.

На губах Ольги появилась едкая усмешка.

– А может, боишься ехать со мной? Понимаю. Стыдно будет в глаза смотреть приискателям.

Трифон Аркадьевич ничего не ответил. Отвернувшись, он молча смотрел на галок на волисполкомовской крыше и сокрушенно думал: «Теперь всю душу вымотает за дорогу. И в кого она уродилась, такая неугомонная?..»

– А там тебя ждут, – продолжала Ольга. – Драга в замыве, и восстанавливать ее некому. Бывалые приискатели вроде тебя на тепленькие местечки устроились… Управляющий конюшней! Подумаешь, важное дело нашел.

Трифон Аркадьевич помолчал, опять взглянул на крышу волисполкомовского дома, где шумели галки, и неожиданно сказал:

– Тебя, Оля, Василь Кузьмич отвезет, а мне отлучаться никак нельзя. М-да. Без меня здесь не будет никакого порядка. Люди еще несознательные, приходится за всеми досматривать.

Ольга насторожилась. Занятая своими мыслями о прииске, она не сразу поняла, о чем говорил Трифон Аркадьевич. Потом быстро подошла к нему, потянула к себе за борт тужурки, спросила:

– С кем это ты удумал? Почему хочешь выпроводить меня с Василь Кузьмичом? – Она взглянула в бегающие глаза Трифона Аркадьевича и решительно заявила: – Сам поедешь со мной до Белой Елани! И Аниску привезешь ко мне, как только кончатся занятия в школе. Она не из пугливых, ноне пойдет со мною в тайгу. Золото будем искать, а прииск не бросим. Так-то! – Успокоенная собственными мыслями, она по-хозяйски села в рессорный ходок и, сбросив пуховый платок на плечи, – черноголовая, красивая, сильная, – повернула лицо к теплым, ласкающим лучам весеннего солнца и прикрыла глаза, задумалась.

Ольга – приискательница. Прииск наградил Ольгу Почетной грамотой и золотыми часами. Ольгу Федорову знали на прииске все. И все же велико было удивление на прииске Благодатном, когда в прошлом году, в начале сентября, Ольга вдруг сдала 17 фунтов 11 золотников первопробного золота. Где она работала все лето? Никто не знал. Где находилось такое богатое месторождение золота? Никто и понятия не имел. Ольгу хвалили, к Ольге стали присматриваться, Ольге завидовали, за Ольгой стали следить старатели. На прииске только и разговору было, что об Ольгиных семнадцати фунтах и одиннадцати золотниках, – столько не добывали за сезон пять старательских артелей… Многие пытались разузнать секрет Ольги, но даже Семен Данилыч не знал, где работала дочь все лето, а сама золотоискательница молчала. Ольгу стали называть хитрой, рожденной в рубашке. Неудачники ругались и даже угрожали ей, но она молчала.

Она вынуждена была молчать. Сносила обиды, укоры, угрозы и помалкивала. Помалкивала потому, что то место, где она работала с весны до сентября, было на самой границе остолбленного участка американской концессии Смит-Вет-Ланге. Всего в девяти верстах от этого места стоял белый коттедж главного инженера концессии, мистера Клерна. И уж конечно, если бы американцы узнали, где работала Ольга, они открыли бы и золотую жилу в каменной рассохе Жарлыка, проходившей затем по территории концессии. Только директор прииска Благодатного и комиссар знали то место и отметили себе на секретной карте, чтобы начать разработки, как только кончится пятилетний срок американской концессии. Однако же недаром сложилась поговорка: шила в мешке не утаишь. Кто-то видел Ольгу у остолбленного участка концессии, кто-то сообщил американцам, что богатые золотые россыпи находятся у них «где-то под самым носом».

Всю осень американцы щупали каждый клочок земли на своем участке и все-таки не заглянули в угрюмое ущелье каменной рассохи, где гремел маленький ключ, терявшийся в валунах.

Но об Ольге они узнали. К началу нового года Ольгины 17 фунтов выросли в 47 фунтов. Имя удачливой золотоискательницы стало у американцев нарицательным именем для всех, кому «вдруг повезло». Если какой-нибудь бородатый приискатель сдавал в контору концессии 100–150 граммов золотого песка, его уже называли «Ольгой» или говорили, что ему «улыбнулась Ольга». Да и сама золотоискательница в представлении многих людей с соседних приисков была под стать разве лишь сказочному богатырю: в полсажени в плечах, сажень ростом!

Из волисполкома по черной лестнице быстро спустился Никита Корнеев и остановился, увидя Ольгу. Василий Кузьмич закладывал тройку, Трифон Аркадьевич, стоя возле него, давал указания на время своего отсутствия. Ольга сидела в рессорном ходке и, должно быть, дремала, пригревшись на солнце. Никита направился к ней. Проворный, легкий, он двигался так, точно и не касался коваными сапогами каменных плит, которыми была выстлана часть волисполкомовского двора. Но Ольга услышала шаги и приоткрыла глаза. Никита стоял перед ней, подняв руку к козырьку фуражки.

– Ну, здравствуй, таежник, – сказала она и с усмешкой добавила: – Не хотел встречаться со мной, а все же пришлось?