Алексей Черкасов – Дурман (страница 5)

Клякса, наконец, вышел из оцепенения:

– Слушай, ты… как тебя…

– Чёрт, – подсказал Толик.

– Звать как? Имя твоё?

– Чёрт, – ещё раз подтвердил Толик. – Я твой чёрт. Ты знаешь, чем заняты черти в Аду?

Клякса отрицательно помахал головой.

– Это потому, что ты невежда, Андрюха. Ты вообще ничего не знаешь, поэтому тя и постигла беда. А черти в Аду истязают грешников. И знаешь, я собираюсь попасть туда и мучить там разных… ну мне так обещано, понимаешь? Чтобы там хорошо справляться, нужно тренироваться здесь. Так вот я – твой личный чёрт.

Клякса несколько секунд помолчал и не очень уверенно сказал:

– Ты чокнулся, что ли?

– Нет, – спокойно сказал Толик. – Смотри как здо́рово.

Он слегка толкнул колесо, и через пару секунд Клякса завис вниз головой.

– Оно крутится, Андрюха, понимаешь? – в его голосе звучала гордость. – Думаешь, так просто это сделать?

– Послушай… – сказал Клякса. – Ты же не всерьёз всё это. Ну пошутил и будет. Ты хотел напугать меня? Отомстить? У тебя получилось. Теперь сними меня с этой хреновины, и давай просто разойдёмся.

– Предлагаешь снять тя? – с сомнением в голосе спросил Толик. – Это что же получается? Я устраивал здесь это всё, – он развёл руки в стороны, указывая на творение своих рук, – только для того, чтобы ты пролежал здесь несколько часов и убрался восвояси? Отпустить тя? Ну уж нет.

Он резким движением ударил Кляксу, который, по-прежнему, висел вниз головой, кулаком в пах. Тот охнул и скривился от боли.

– Нет, бить я тя не буду, – сказал Толик. – Это так, чтобы ты не болтал глупости. Ну что – ты говорил, что хочешь пить?

Толик подошёл к тумбочке у противоположной стены и выдвинул ящик. Через несколько секунд он вернулся к Толику. В руках у него были резиновый жгут, шприц и небольшая колбочка.

– Полстакана же тебе хватит, чтобы напиться? – спросил он, глядя на вены на руке Кляксы. – Больше я пока у тя брать не хочу, а то ты можешь сдохнуть раньше времени.

Глава четвёртая. Лабиринты

В храме Святого Лазаря стоял полумрак. В ноздри шибанул запах ладана, и Костей овладела странная бодрость. Он подошёл к бабушке, продававшей церковную утварь за прилавком:

– Мне бы отца Варфоломея…

– Из газеты штоль? – грубовато спросила бабуля. – Ждёт уже батюшка, сказал проводить, как при́дешь, – с ударением на первый слог. – Щас, малость погодь.

Она медленно поднялась со стула и так же неторопливо выбралась из-за прилавка.

– Мить, пригляди, – обратилась она к угрюмому мужчине в потрёпанной одежде, стоявшему у стены. – Пойдём, милай, – повернулась она к Косте и, опять же не спеша, пошла по коридору вглубь храма.

Покинув зал для служб, они прошли по коридору и оказались у лестницы.

– Поднимешься, и от лестницы сразу направо. Дойдёшь до конца, там у окна будет кабинет батюшки. Я-то уж на лестницу не пойду…

Поднимаясь по узкой лестнице, Костя почти лоб в лоб столкнулся с монахом – тем самым, с перекрёстка. Тот узнал его и приветливо улыбнулся, на этот раз не только глазами. Остановившись и прижавшись к перилам, чтобы пропустить Костю, монах слегка поклонился.

– К батюшке? – спросил он.

– Да, к нему, – подтвердил Костя.

– Проводить? Батюшка уж ждёт.

Костя махнул рукой:

– Да я сам найду.

– Ну чего по нашим лабиринтам блуждать…

И монах, повернувшись, пошёл впереди Кости.

Второй этаж и вправду был похож на лабиринт. Костя пару раз бывал в громадном здании одной из московских редакций, и церковные коридоры показались ему её миниатюрной копией. Он даже чертыхнулся про себя в адрес бабульки: какое тут «до конца коридора у окна» – сам бы он точно не нашёл. Монах пару раз оглядывался и смотрел строго на Костю, словно проникнув в его мысли и не одобряя их.

Наконец они оказались «у окна». Монах остановился, повернулся и сделал рукой пригласительный жест. Когда Костя уже коснулся ручки двери, он положил руку ему на плечо и сказал тихо:

– Угомони сердце своё. Войди к батюшке с добром в душе.

Костя недоумённо хмыкнул, но кивнул, нажал на ручку и толкнул дверь от себя.

Отец Варфоломей был моложавым мужчиной с аккуратно подстриженной бородкой и блеском в неспокойных узких глазках. На нём была ряса и иерейская шапочка, но выглядел он при этом вполне по-светски. При виде Кости он встал и пошёл ему навстречу, на ходу протягивая руку, но не так, как протягивают для рукопожатия, а по-иерейски, тыльной стороной ладони кверху. Костя не понял и неуклюже схватил податливую ладонь, повернул её и пожал. Увидев в глазах батюшки недоумение, он сообразил, что сделал что-то неуместное, оттолкнул от себя руку и сказал:

– Здрасти. Я из…

Но тот махнул рукой.

– Я знаю, знаю. Константин?

Костя кивнул.

– Ну проходи, Константин, садись, ставь свои бесовские приборы, где удобно и давай разговаривать.

Костя обрадовался возможности замять неловкость.

– Почему же они бесовские, батюшка? Андрей Викторович у вас и освящал.

– Да? – обрадовался отец Варфоломей. – Ну и отлично, тогда тем более устанавливай.

Костя быстро поставил штатив, водрузил на него камеру, направил на интервьюируемого и сел напротив.

Интервью было рекламным и потому скучным. Под запретом были неудобные для церкви темы – роскошь, в которой жили некоторые архиереи, связанное с этим лицемерие, слабость веры и прочее. Впрочем, Костя и сам был этому рад, потому что в вопросах религии ориентировался плохо, разбираться в них не хотел, и был уверен, что один на один на этом поле любой священник посадит его в лужу. Он сидел, выслушивая монолог священника, и только изредка вставлял свои вопросы.

– …наша культура сильно изменилась, – говорил отец Варфоломей. – Сегодня никто не может правильно понять Достоевского, который использовал хорошо понятные в XIX веке аллюзии и не думал, что тотальный атеизм XX века сделает из его соотечественников совсем других русских – русских, которые не знают собственной истории.

Заметив удивление в глазах Кости, он пояснил:

– Церковная история – это ведь тоже история Отечества. Россия устоялась на фундаменте православия, потому история церкви является неотъемлемой частью истории страны. Вот у Достоевского повсюду упоминаются Четьи-Минеи – кто сегодня знает, что это такое?

Он строго посмотрел на Костю, который не знал, что ответить, потому что, хотя неплохо знал Достоевского и о Четьях-Минеях поверхностное представление имел, не собирался делать из этого интервью мировоззренческую дискуссию: редакционное задание не соответствовало. «Вот привязался-то…» – подумал он. А отец Варфоломей продолжал:

– Вот и понимай теперь Достоевского без этого знания.

Он замолчал, задумавшись. Если бы это было газетное интервью, Костя мог бы взять паузу и поговорить о чём-то отвлечённом, но за видеоформат была тройная оплата, и Костя это помнил:

– То есть вы хотите сказать, что наше общество недостаточно образовано для того, чтобы понимать русскую классику?

Отец Варфоломей вытаращил на него глаза:

– Да ты, господин журналист, ушлый, я смотрю…

Костя понял, что видеоформат накрывается медным тазом. Если священник продолжит в таком же тоне, то придётся много резать при монтаже, склеивать несклеиваемое, собирать несобираемое. Он сделал примирительный жест, чтобы показать, что неверно понят, но иерея было уже не остановить:

– …образование нынче такое, что нашим предкам и не снилось! Все сплошь эрудиты! Но однобокие эрудиты, потому что образование одностороннее, хромое. Чему нынче учат? Почему автомобиль едет, самолёт взлетает, как газов разных из пробирок да колбочек попускать… Все знают, как жучки-паучки устроены, где у них ганглии, какое пищеварение, – отец Варфоломей сделал паузу и с какой-то даже яростью посмотрел на Костю: – А как душа устроена, кто-нибудь вам рассказывает?

Костя встал и выключил запись:

– Отец Варфоломей, я прошу прощения за свой вопрос. Я задал его только потому, что вы замолчали – на автомате, чтобы не было пауз. Я вовсе не собирался провоцировать теологический или мировоззренческий спор. Продолжайте, пожалуйста…

Видеоформат ещё можно было спасти. Костя включил запись.

Отец Варфоломей смягчился и далее стал рассказывать о духовной семинарии при храме Казанской Божьей Матери, проректором которой он был. Костя изредка осторожно вставлял уточняющие и совершенно нейтральные вопросы, каждый из которых заставлял иерея напрягаться.

Он явно не любит журналистов, думал Костя. Чем-то наша братия ему насолила.