Алексей Черкасов – Дурман (страница 16)
– К тому же, она играет как шулер! – сердито буркнул Костя. – А батюшка ваш не любит нашу братию, я всё ждал, когда выгонит…
Проиграв и в карты, Костя сказал:
– Зато я и в шахматы умею, и в чирика. А вы только во что-нибудь одно…
Когда они пили чай на кухне – газ пока был – отец Илий, который по-старомодному переливал чай в блюдечко, сказал:
– Верно, журналистов он не любит. Он у нас пришлый, из прошлой епархии уехал со скандалом. Он был там при Владыке и метил со временем на его место. Но страсти…
– Страсти? – навострил ухо Костя.
– Да навострился в одно срамное место ходить. А там разный люд-то. Вот как-то раз и пересёкся там с одним из ваших, да тот его узнал. Ну и сам понимаешь… дождались, пока утихнет, да и сплавили его потихоньку в этот приход.
– А ты-то в этом храме что делаешь? – спросил Костя.
– А я из Казанского монастыря. Монахи кто где Господу служат, – он перекрестился. – Вот я-то в храме Святого Лазаря… Каждое утро Утрени ухожу и иду сначала по берегу, потом через дворы – кружок опишу, и прихожу в храм аккурат к службе.
– А много сейчас в монастыре народа? – спросил Костя.
Монах махнул головой.
– Нет, братии мало. У нас сейчас двенадцать человек.
– Символично… – хмыкнул Костя.
Илий строго посмотрел на него:
– Нечего тут символы искать. Сколько Господь прислал, столько, стало быть, и надо.
До вечера свет так и не появился. Костя вытащил из-за шкафа раскладушку, и они разместились – Надя в спальне на кровати, а Костя с отцом Илием в гостиной. Массивное тело монаха так продавило раскладушку, что Костя уступил ему диван, а на раскладушке улёгся сам. За окном стояла непроглядная темень – и уличные фонари, и окна дома напротив оставались тёмными, и только небо было усыпано россыпями звёзд, а светлая полоса, пересекавшая небо, казалась единственным следом жизни в мёртвом мире. Глядя на неё, Костя и уснул.
Хроники Чёрной Земли. Два кольца серебра
Рыбак Деде покачал головой – твёрдо, но без гнева.
– Десятьдней пути туда, – сказал он за ужином, глядя старику в глазанемигающим взглядом. – И пять обратно. Кто накормит моих детей, пока я буду гнать лодку по воле чужого Ка? И что останется нам, когда я вернусь с пустыми руками?
Старец молча оглядел хижину. Стены из тростника и ила пропускали лунный свет, как сито – воду. На глиняном полу – ни сундука, ни горшка с зерном. Лишь циновки, глиняные горшки да запах рыбы и дыма, въевшийся в стены.
– Неужели в закромах твоих нет ни зёрнышка на чёрный день? – спросил он.
Лампа на глиняном подносе мерцала, и тени на тростниковых стенах плясали, как духи, пришедшие послушать чужие речи. Ма-Хеса сидел, вжавшись в циновку, – она была жёсткой, как камень, но всё же мягче, чем камни в пустыне.
– Всё, что имею, ты видишь, – ответил Деде. – Вот моя хемет, Нефернефер, – он встал и положил руку на плечо молча стоявшей поодаль женщине с усталыми глазами и опущенными, как у плачущей статуи губами. – Вот мои дети, – он кивнулна младенца на руках жены и двух близнецов, вцепившихся руками в её передник и прячущихся за ней от незнакомцев, вторгшихся в их маленький и плохо изученный мирок.
– А соседи? – спросил старик. – Неужто не протянут руку?
– Нахт и Эрт-Неф – мои старшие братья, – ответил Деде. – Но они не богаче меня. Каждый рассветмы уплываем на лодке. Часть улова – нам, другую – на базар в Инбу-Хедж.
Старец задумался. Пламя лампы дрожало, отбрасывая тени, похожие на крылья ибиса. Фитиль слабо потрескивал и коптил.
– Тогда продай мне лодку, – сказал он. – Я сам доплыву до Пер-Хатхор.
– Нет, о, старец, чьи годы тяжелы, как камень утёса, – возразил Деде. – Без лодки мы погибнем. Да и не справитесь вы вдвоём: ты – стар, а он, – он кивнул на Ма-Хесу, – горяч, как песок в полдень. Ветер Хапи разобьёт вашу ладью, и вы уйдёте в Дуат раньше срока. Нам и втроём с братьями не так просто управляться с ней, особенно когда боги посылаютветер на Хапи…
Старик опустил голову. Долго сидел он, охватив ладонями виски, будто взвешивал не слова, а души. В тростнике снаружи завывал ветер, отрывистое пение тростниковых жриц Хекет наполняло темноту – не плач, а призыв: «Приди, Хапи, омой старое, чтобы взошло новое». Ма-Хеса уже доел ячменную лепёшку, а старик всё сидел и сидел, углублённый в диалог с Ка. Ма-Хеса решил, что он уснул, когда тот поднял очи – и в них вспыхнул огонь, как от искры в жертвенном огне.
– Ты сказал – часть улова везёте в Инбу-Хедж. Значит, есть ещё лодка?
– Есть, – неохотно кивнул Деде. – Но она малая, на вёслах, – быстро сказал он, заметив оживлениев глазах старика.
– Я покупаю её, – властно сказал старик. Он порылся в складках одежды и вынул полотняный мешочек. – Здесь – два кольца царского серебра. Столько не видел твой род за сто поколений. Этого хватит на десятьлодок… и на год жить без забот.
Он перевернул мешочек и выпавшее из него серебро засветилось холодным огнём, как звезды Сах в час суда.
Деде замер. Он никогда не держал в руках ничего подобного. Серебро – металл богов и царей, не для простых рыбаков.
– Завтра свосходом, – продолжил старец, – ты отдашь мне лодку.
Он посмотрел на опешившего Деде и мягко добавил:
– А теперь – спать, о, сын Хапи. Пусть твоя хемет покажет мне и моему ба́ке1, где нам лечь.
Нефернефер молча указала на угол, устланный тростником. Ма-Хеса последовал за старцем, чувствуя на себе взгляды детей – наивные, испуганные, полные вопросов, на которые он не знал ответа. Когда он лёг в самом углу и накрылся брошенным Деде куском грубого полотна, стена, раскачиваемая ветром, как колыбель, быстро отправила его Ка в путешествие по Ра-Сетау… Там, среди огненных змей и певчих птиц, он увидел лодку, плывущую по небесному Хапи. На носу – старец. На корме – он сам. И между ними – ларец из слоновой кости с сияющим лазуритом.
Примечания:
1. Баке – слуга (др.-егип.)
Глава двенадцатая. Лакуна
Утром Надя влетела в гостиную, едва прикрывшись, и заорала:
– Люди! Люди!
Костя от неожиданности дёрнулся и свалился с раскладушки, а отец Илий, нехотя открывая глаза, потянулся к своему одеянию, аккуратно сложенному на табуретке возле дивана:
– Что ж ты так кричишь-то? Ну люди и люди… где люди?
– На улице, – захлопала в ладоши Надя и даже подпрыгнула на месте.
– Ты лучше оденься пойди… – неодобрительно буркнул монах. – А то выскочила, считай, в одних трусах, а потом у них монахи виноваты…
Надя оглядела себя, ойкнула и юркнула обратно в спальню. А Костя поднялся с пола и подошёл к окну:
– Правда, люди. Идут как ни в чём не бывало…
Отец Илий, кряхтя, сел на диване и, натягивая на себя одежду, сказал:
– Ну и слава Богу. Значит, всё закончилось. Ты попробуй свет-то.
– Да что его пробовать? Он вчера включенным остался – вон, горит, – Костя указал на лампу на потолке.
Между тем, синие островки в жёлтом море ещё увеличились в размерах, отметил он. А люди идут себе спокойно, никто не шатается, не падает. Выходит, больше цветочки яд не выделяют?
– Похоже, что цветы стали безвредными, – сказал отец Илий, неслышно подойдя к окну и встав за Костиной спиной. – Ну что ж, тогда пора по местам. Да?
Он вопросительно посмотрел на Костю.
– Пожалуй, – ответил тот, подумав, что теперь и Надя уйдёт.
Не то что бы его это огорчило, но он почувствовал какую-то пустоту, которая вот-вот образуется в его жизни.
– Лакуна… – сказал он вслух.
– Ты о чём? – спросил монах. – А-а, кажется понял.
И он улыбнулся во весь рот.
– Так ты не комплексуй, – продолжил он. – Так и скажи ей, мол, не уходи. Крещёный? – он деловито оттянул ворот у шеи и разочарованно протянул: – Атеист… Ай, да ладно, нынче уж времена такие. Приходите, покрестим, обвенчаем!
Костя поперхнулся.
– Кого вы венчать собрались? – спросила Надя, которая уже оделась и теперь шла умываться.
– Да Костя вот тут сохнет по ком-то, – насмешливо сказал монах.
– Да? – она остановилась на мгновение, и по её лицу пробежала тень. – Ну что ж, счастья тебе, Костя.