Алексей Брусницын – Новейший Завет. Книга I (страница 17)
Три товарища брели по фешенебельной улице Царя Давида. Если бы кто-нибудь из них попытался проложить маршрут с помощью одного из приложений в телефоне, система предупредила бы их об опасности, но двое из них – Бронфельд, который прожил здесь больше десяти лет и Амир, который родился в Иерусалиме, слишком хорошо знали город…
Когда пересекли Таможенную площадь и оказались на улице Царя Соломона, Буратино сказал тревожно:
– Малыш, внимание! По улице Султана Сулеймана из Восточного Иерусалима навстречу вам двигается толпа арабских погромщиков. Если не свернёте, встретите их через три-четыре минуты.
Малыш ощутил противный холодок под ложечкой и начал лихорадочно искать не вызывающий подозрений предлог для того, чтобы свернуть с опасного пути… Но в голову, как назло, ничего не приходило. В панике он шарил глазами по сторонам и наконец увидел вывеску бара впереди через дорогу. Он подумал, что в помещении будет всё-таки безопасней, чем на улице.
– Господа! А нам обязательно идти в этот ваш кабак? Я что-то устал сегодня. Давайте посидим… вот здесь, например.
И он указал на бар.
– Ты с ума сошёл, Даниэль? Это для миллионеров, лохо́в и туристов. Кружка пива полтинник стоит! – урезонил его Бронфельд.
– Я угощаю! Мне сегодня премию дали, – соврал Малыш.
Араб посмотрел на него подозрительно.
– Вот всю премию здесь и оставишь. Потерпи, мы уже совсем рядом. А по поводу угощения – не забудь.
Малышу ничего не оставалось, как пойти за ними.
– Минута до столкновения, – безнадёжно сказал Буратино.
Скоро они услышали топот и крики. Араб сделал знак остановиться и несколько секунд всматривался в толпу, которая перла на них прямо по проезжей части. В шуме стали различимы крики «Алла́ху акба́р!», лицо Амира стало жёстким.
– Спокойно. Бежать не надо. Как от собак. Я всё решу. Молчите и со всем соглашайтесь.
Справа от них была крепостная стена Старого Города, слева – здания, обнесённые сплошными каменными заборами.
Их уже заметили; от толпы отделилась группа человек в восемь и направилась прямо к ним.
– Активирую экстренный режим, – объявил Буратино.
– Нет! – сказал Малыш. Он решил, что, если превратится в супермена под воздействием чипа, то будет слишком быстр и этим выдаст себя.
Араб глянул на него краем глаза.
– Без паники! Вы со мной.
Невысокий и поджарый, явно главарь этого подразделения, произнёс хрипло, приблизившись на расстояние вытянутой руки.
– Ас-саля́му але́йкум!
Он смотрел на Амира, сразу распознав в нём соплеменника.
– Ва-але́йкуму саля́м, – ответил Амир спокойно, немного даже свысока.
– Скажите, уважаемый, что араб делает в компании евреев? Разве вы не знаете, что идёт интифада, и подобная компания не к лицу приличному человеку?
– Это хорошие евреи… – начал было Амир, но погромщик перебил его:
– Хороший еврей – мёртвый! – заявил главарь.
– Это хорошие евреи, – твёрдо повторил Амир, – они сочувствуют нашему освободительному движению.
– Если это так, пускай произнесут такби́р[16], и мы разойдёмся с миром, – великодушно предложил главарь.
– Нет проблем. Господа, прошу вас, скажите «Аллаху акбар!» – Амир повернулся к евреям и подмигнул.
– Аллаху акбар! – не колеблясь, весело произнёс Бронфельд.
Погромщики обрадовались.
– Молодец!
– Хороший еврей!
Малыш молчал. Повисла напряжённая пауза.
Первым не выдержал Буратино.
– Максим, говори!
Малыш молчал.
Недавно он видел в Сети видео. Худенький, молодой хаси́д с длинными витыми пейсами и редкой козлиной бородкой в широкополой шляпе и очках с мощными стёклами, которые заметно уменьшали его бегающие глазки, имел потерянный вид. За кадром говорили по-арабски и смеялись.
– Скажи «Аллаху акбар!», морда еврейская, – приказал кто-то на иврите.
Морда еврейская моргала, улыбалась и молчала.
– Аллаху акбар! Ну!
– Адона́й элоэ́йну, адона́й э́хад! – смущённо улыбаясь произнёс хасид.
И тут же от удара с него слетели очки, от следующего – шляпа, остроносое лицо исчезло из кадра. Ролик прервался.
Максиму было жалко еврейчика. Чего ему стоило прославить бога на арабском? Ведь слова, которые его заставляли сказать и, которые произнёс он, означают одно и тоже… Но нет! Он предан своей вере и ни за что не будет обращаться к богу по-арабски, даже если его потащат в газовую камеру. Такое упорство, конечно, заслуживает уважения, но оно могло бы быть применено с гораздо большей пользой… Вот если бы в своё время еврейчик пошёл не в еши́ву, где изучал исключительно Талму́д и Тору́, а в нормальную светскую школу и преуспел бы в науках, как подобает прогрессивному человеку третьего тысячелетия, глядишь, он был бы более гибок в сложившейся ситуации и не отхватил бы по щам, подумал тогда Максим. А ещё он подумал, что в том, что он получился такой тёмный, виноват не он – ведь у него никогда не было выбора. Виноват его ре́бе. И ребе его ребе, которые испокон веку забивали детские головы чепухой о том, что никакие науки не нужны, потому что ответы на все вопросы есть в Торе́, их только надо уметь разглядеть. Ибо высшее призвание человека – это толкование скрижалей, дарованных Моисею Господом…
Малыш молчал.
Погромщики зашумели и начали смыкать круг.
– Спокойно, братья! Он скажет, – заверил Амир. – Он просто перенервничал.
Малыш замотал головой. Сейчас он очень хорошо понимал еврейчика из ролика. Сказать то, что его заставляют, было как будто предать самого себя. И никакие гибкость и образование тут не при чём. Это его жизнь, в которой по своей воле он мог произнести эти слова только в шутку, а сложившаяся ситуация к шуткам не располагала.
– Нет! Я атеист, – гордо произнёс он по-русски.
«Атеист» – слово интернациональное, его поняли все и без переводчика.
– Атеист – хуже иноверца! – прохрипел главный погромщик. – Вы можете идти, а с ним мы потолкуем…
– Понятно, – печально сказал Амир и сделал какое-то неуловимое глазу движение. В следующее мгновение главарь без сознания с окровавленным лицом лежал на булыжном тротуаре.
Следующим лёг Бронфельд. Он выдержал несколько ударов, от которых голова его беспомощно болталась, словно боксёрская груша, но потом один из погромщиков врезался в него ногой с разбегу, Лев отлетел к крепостной стене и устроился там на газоне отдохнуть от полученных впечатлений.
Потом наступил черёд Малыша. Он успел-таки съездить кому-то по морде, но не сильно, больше для проформы. На него тут же посыпался град ударов со всех сторон, и от очередного – сзади в правое ухо – он поплыл, и его сбили на землю.
– Голову закрывай! Не отключайся! – верещал Буратино. – Помощь близко!
А Малыш и не собирался отключаться. Он думал о том, что его впервые в жизни бьют толпой, и это не так страшно, как представлялось до этого… А потом всё-таки отключился.
Тому, как дрался Амир, позавидовал бы сам старина Джеймс Бонд. Арабский ниндзя прикасался к противникам только один раз, после чего те падали и уже не вставали. Он успел вырубить четверых. Если бы к нападающим не подоспела подмога, возможно он и отбился бы. Но и его смели и тоже принялись охаживать ногами.
Неизвестно, чем бы всё кончилось. Возможно, это стало бы основным происшествием дня в Израиле. В новостях появился бы сюжет, в котором показали бы, как носилки с тремя бездыханными телами под окровавленными простынями грузят в кареты скорой помощи, но… завыли полицейские серены, и раздались выстрелы. По счастливому стечению обстоятельств, рядом оказался полицейский экипаж, который нёс службу не на страх, а на совесть. Одного их погромщиков даже подстрелили, но не насмерть, и он смог убежать, поддерживаемый по бокам товарищами.
Погромщики отступили в Восточный Иерусалим, перегруппировались и продолжили бесчинства по другим направлениям – вся ночь ещё была впереди…
У Бронфельда был разбит рот, и наливался синяк на глазу. Он сидел облокотясь спиной о стену и хлопал глазами. Малыш, оказывается, очень удачно закрывал голову, пока его метелили; у него распухло и налилось кровью ухо да на лбу была здоровенная шишка. У Амира обильно шла носом кровь. Он полежал на траве, чтобы остановить кровопотерю. Его тонкий арабский нос был заметно свернут на сторону.
– Амир, у тебя, кажется, нос сломан, – сообщил Малыш.
Амир ощупал нос. Зажал его в ладонях с двух сторон и сделал резкое движение. Раздался отвратительный хруст.
– Ровно? – гнусаво, как при сильном насморке поинтересовался араб. Было почти ровно, но у него снова пошла кровь.