Алексей Богородников – Властелин бумажек и промокашек (страница 5)

— Папа с бородой! — восторженно завопил Жорик, тыкая на здоровяка в центре.

— Да там все с бородой, — забрюзжал Химик, — почти двести лет от Петра, а бородачи не кончаются. Это же не гигиенично.

— Напомни потом, — согласился Историк, — изобретем безопасную бритву.

— Странно, — сказал Химик, — на фото все офицеры все в белых кителях и только двое в темной форме.

— Черноморские моряки, — ответил историк, — снимок сделан рядом с Зимницкой переправой, где отряд Черноморского флота минировал акваторию и прикрывал пехоту со стороны Дуная. А на заднем плане столовая-шатер, смотри какая огромная.

— Похудел отец, — встревожился он вслух, — но выглядит бодро и решительно.

— Полгода уже на войне, — блеснула слезинка у Марии Фёдоровны, — дети, нам надо порадовать папеньку своей ответной фотографией. Ники, я велела приготовить твой парадный, лейб-гвардии Гусарского полка мундир. Жорику, новый матросский костюм — завтра нас ждет месье Левицкий в своем ателье. А сегодня после занятий, извольте написать любимому отцу как вы по нему скучаете, Никенька, обязательно напиши отцу каких успехов ты достиг в математике, и вечером я отправлю ваше совместное послание с фельдъегерем.

Николай согласно угукнул, Жорик, не отрывая глаз от фотографии, истово закивал и Великая княгиня обговорив с Радцигом способы чистки костюма, потрепала попутно Володьку, который во время исторической речи скромно наворачивал обед, по непослушным вихрам, чмокнула на прощание сыновей и умчалась на ежедневную встречу с императрицей.

— А вот интересно, что сейчас делает Менделеев? — вопросил Химик, пока Историк тщательно выводил ответное письмо папеньке на фронт. Перьевой, стальной ручкой. Тяжелой и отзывчивой на малейшее изменение скорости написания.

— Учит студентов в Императорском Санкт-Петербургском университете, — бездумно брякнул он.

— Как-то пошло, великий учёный и просто читает лекции, — обиделся Химик, — мне представляется, как он сидит на диване, огромный и взъерошенный, покуривая трубку, нетерпеливо тряся роскошной гривой волос и диктует своей секретарше метод селективный очистки нефти. Это же Менделеев! Титан физики, отец химии!

— И тесть символизма, — сбоянил Историк, — вообще-то прямо счас Дмитрий Иванович страдает.

— Страдает, — не понял Химик, — мы должны немедленно помочь гению!

— Даже не знаю, — протянул Историк, — застрелим его жену?

— Ему изменяет его жена? — встревожился Химик.

— Немного наоборот, Дмитрий Иванович рад был бы нарушить брачный статус-кво, поскольку влюбился — и без памяти, но жена не дает развода. Десяти тысяч на подкуп жены и попа у нас нет.

— Поп тут при чем? — спросил сбитый с толку Химик.

— А шесть лет после развода жениться нельзя. Неправославненько, — изогнул краешек губ Историк, — да и пассия Дмитрия Ивановича еще молода, семнадцать вроде всего, обождать надобно.

— Однако, — сказал Химик и всхрюкнул от прилива чувств, — что делать будем?

— Завидовать, — честно ответил цитатой Историк, — и вообще нас Бекетов учить будет.

'…остаюсь Вамъ, горячо любимый батюшка, безмѣрно преданъ' — дописал он и с чистой совестью попросил Александру Петровну начать объяснять ему что такое дроби.

Володька, осаждаемый уже как полчаса, пока Николай писал письмо, своей настырной мамой, с благодарностью взглянул на него. И только Жорик, выведший в начале Николаиного письма приветствие отцу и сразу удравший с занятий, беззаботно сражался на гимнастической стенке в соседней комнате с невидимыми турками.

Жорику семь лет, полноценно учить его начнут с восьми. Но и то, вторых-третьих сыновей, то есть не наследников, по традиции учили так себе. Чтоб не затеняли сына, которому суждено стать императором. Так что с кем мне конкурировать? — риторически задал вопрос Историк.

— Вот и вырос из Николая рохля, — констатировал Химик.

— Религиозный рохля-подкаблучник, — добавил Историк.

— Инфантильно-религиозный рохля-подкаблучник, — оставил за собой последнее ругательное слово Химик.

— Ну, спасибо, — протянул Историк, — низкий тебе поклонский.

После письменных занятий и 'Бледно-голубого неба' Тютчева в честь матушки (ловко тётка придумала совместить историю и литературу) настало время столиц Европы, когда АПешечка, так стал называть преподавательницу Химик, внезапно стала опрашивать Николая по германским княжествам, давным-давно канувших в лету.

— Три тысячи чертей, — пробормотал Химик в ответ на вопрос назвать столицу герцогства Тюрингия, — у Николая в башке тупо пусто.

— Не стать тебе миллионером, — саркастично заметил Историк, — но случайно, только из-за Мартина Лютера, учившегося в Эрфуртском университете, старейшем в Германии, кстати, ответ мы знаем.

— То есть Эрфурт что ли? — домыслил Химик и Историк отвесил воображаемый реверанс.

— Строго номинально уроки по пятьдесят минут, — заметил Историк, — и все четыре предмета ведет Александра Петровна. То есть счет, письмо, зачатки истории и географии. А что там Закон Божий и иностранные языки? — что говорит память реципиента, поскольку в официальной истории до английского и мистера Хиса — огромный пробел. По Закону Божьему родители подыскали Ники духовника протоиерея Н.В. Рождественского, с прицелом на преподавательство, но видимо из-за влияния Александра Второго, у которого были свои соображения, Рождественский отказался от наставничества, хотя духовником Николая оставался до самой смерти.

— Две исповеди, — сказал Химик, подумав, — две беседы за три года с духовником, больше ничего не помню. В церковь мальчик, вообще, без родителей не ходил. По французскому давала уроки, если можно так выразиться, какая-то мамкина фрейлина Апраксина. Системных знаний нет, но разговорный присутствует. О, и датский в копилочке есть — мы же каждое лето к дедульке в гости катаемся.

— Йаг ер глед фор этси диг айген кеээр бедстефа, (Рад снова тебя видеть, дорогой дедушка) — проскрежетал Химик и захохотал.

— Ужас какой, — поежился Историк, — словно наждачной бумагой по стеклу. Но в общем, не врали современники, Николай был способным к иностранным языкам. И нам придется соответствовать.

— А когда? — полюбопытствовал Химик, — мальчику девять, пора его в секцию дзюдо, бассейн и кружок юного химика записывать, как наследника.

— И чем тебе банька в подвале не нравится? — поднял брови Историк, — что за буржуазные предрассудки: раз царь, значит в роскоши жил. Папка твой на часах в шесть лет стоял в карауле и шинелькой на ночь укрывался. Но если серьезно: бассейн у Николая конечно будет, но сейчас русско-турецкая война и европейские осложнения. На это накладывается конфликт интересов: Александр Александрович из своего детства ничего хорошего не вынес и имеет по преподавателям свой взгляд. У Александра Второго другой. Но саботировать мнение царя невозможно, Даниловича он продавил, а тот подыщет Ники преподователей: Тимофея Докучаева по русскому языку и словесности, Семёна Коробкина по математике, — оба они из 2-ой Санкт-Петербургской военной гимназии, где директорствовал прежде сам Данилович.

— Кумовство какое-то, — скривился Химик.

— Далее, Данилович «найдет» протопресвитера Василия Бажанова, преподавателя по Закону Божьему — он же настоятель нашей домашней церкви на 4 этаже, удобненько, и преподавателя по истории и географии Порфирия Блоху. Его, скрепя сердце, Данилович возьмет уже из 1-ой Санкт-Петербургской военной гимназии с расчетом переманить к себе — уж больно хорош его учебник по географии, по которому училась вся Россия. Да, все эти гимназии в истории известны как кадетские корпуса, но там была реформа Милютина, просто не забивай голову. В 1878 году, как Нику стукнет десять, на следующие пять лет курс обучения станет посложнее.

— Но нам, естественно, надо пройти все ускоренно, — полувопросительно сказал Химик.

— Как папка с фронта приедет, начнем заумничать и выделяться, приучая Александра Александровича, что сыниша у него не по годам умный, — ответил Историк. — Случится это шестого февраля, если я не ошибаюсь.

— Кому и как будем открывать теорию номографии? — спросил Химик, — не факт, что простой учитель математики из кадетского корпуса поймет и оценит прикладное значение открытия, об этом мы не успели договорить, но расклад стоит прикидывать уже сейчас, пока Николай тупо кивает и делает умный вид в ответ на объяснения дробей АПешечки. Все равно заняться нечем.

— Это тебе нечем, — пожаловался Историк, — я себя многопоточным процессором чувствую. Мимику контролируй, училке кивай, рот открывай на ее вопросы, правильно отвечай. Вот так с ума и сходят. А может я уже сошел и все это галлюцинации.

— Пока ты не кричишь что вице-король Российской империи и не требуешь своего медведя все хорошо, — успокоил его Химик.

Отвечавший в этот момент на вопрос воспитательницы Николай мягко улыбнулся, задорно и мечтательно, так что Александра Петровна вдруг осознала как мелки, нелепы, несвоевременны все эти несчастные задачки перед мудростью настоящего Государя. Блеск этого знания Александра Петровна пронесет сквозь года и профессию, и когда её, уже умудренную и пожившую, первую женщину-директора Санк-Петербургской Педагогической гимназии, будут спрашивать, что ей запомнилось более всего в преподовании Николая Второго, она всегда, вспоминая эту улыбку будет отвечать: 'сияние разума Его Императорского Величества'.