Алексей Богородников – Властелин бумажек и промокашек (страница 29)

На самом деле Александр Иванович отлучился за вишневым пирогом к старушке Авдотье, что промышляла у церквушки Иоанна Предтечи примитивным фаст фудом. Клиентов, благодаря гимназии и прихожанам, хватало. Даже директор не всегда мог устоять перед скромным обаянием бабкиной выпечки. Вот как это объяснить камер-фрау Наследницы Российской империи, чью карету он заметил, не доходя до гимназии.

Узрев, такой приметный черно-желтый изящный силуэт экипажа, Александр Иванович икнул, выкинул остатки пирога и ворвался в гимназию словно Боборыкин в русскую литературу.

— Это все дьявольские происки Яновского, — стучала мысль в висках Александра Ивановича, — неужто нажаловался попечитель Санкт-Петербургского учебного округа в Совет по поводу протекающей крыши в актовом зале? И в думах, между прочим, совсем неплохого директора, чьим именем позже будет названа стипендия одаренным детям — уже виднелась холмы вечнозеленых хвойных, очерченные по низу снегом. Сибирь, тайга, медведи — в таком треугольнике билось сознание взволнованного директора. Накрутив себя до совершеннейшего раздрая, Чистяков открыл дверь в приемную своего кабинета, узрел Марию Петровну на диванчике для особо важных персон, потерялся и с порога начал жалобно нести дикую околесицу.

— Течет, матушка, течет! — с надрывом вещал директор, — а у кого не течет в наших Венециях? Строили-то когда? Семьдесят лет прошло!

Далее директор начал длинный монолог о недавней покраске фасада здания, разбитый на пространные бухгалтерские выкладки. Все это время Мария Петровна с крайним удивлением смотрела на его лицо, отчего Чистяков терялся все больше, краснел и запинался.

— Александр Иванович, успокойтесь, пожалуйста, — вздела вверх брови Мария Петровна — на вас никаких нареканий нет. Я к вам по-другому поводу, не менее важному, но не столь волнительному.

Чистяков пришел в себя. Он склонил голову в молчаливом извинении и спохватившись, открыл дверь в свой кабинет, приглашая Марию Петровну зайти.

— Хух, — мелко перекрестился Александр Иванович на образ в углу, закрывая дверь — в городе порука, на воде перевоз.

Примерно в это же самое время титулярный советник Леонид Евневич выдерживал суровую паузу, взирая строго и свирепо на помощника пристава третьего участка Московской части Константина Варищева, околоточного надзирателя Прокофия Лазарева и потерявшегося, между таким большим начальством, дворника в фартуке.

Дело так удачно получилось, что судя по справке, околоточный и Наранович проживали в одном, доходном доме Федорова, что стоял рядом с мостом Чернышева. Так что, выдержав паузу, Евневич поблагодарил помощника пристава за содействие и отпустил, а вот местного Штирлица с Плейшнером попросил задержаться. И немедленно приступил к тщательному разговору на предмет благонадёжности юного Нарановича.

Из опроса картина складывалась благоприятная. Молодой человек, Павлу на момент разговора было двадцать три года, заканчивал обучение в Петербургском строительном училище, вел достаточно скромный образ жизни. Женщин не водил, пьяным ни разу замечен не был. Невысокого роста, с пробором направо, усиками и внимательными карими глазами, в неизменном сюртуке и жилетке пониз пальто Павел Петрович оставил о себе у околоточного самое приятное впечатление.

— Ваше благородие, — докладывал Прокофий Лазарев, — видно по нем сразу, человек ученый. Бывало я с утра с дежурства возвращаюсь в участок мостовую книжку подписывать, а Павел Петрович с тубусом для бумажек всяких на учебу ли, работу выдвигается. Так завсегда поздоровается, здоровьем поинтересуется, папироску предложит.

Дворник ничего принципиального не внес, только глупо таращил глаза и повторял «так точно-с, ваше благородие». Он сумел только добавить тот штрих, что квартира у Павла Петровича неплохая, ухаживает за ней через день приходящая баба, которая заодно и готовит хозяину еду. Вечеринок на квартире никаких не происходит, но бывает хозяин засиживается допоздна, судя по отблеску лампы на кухне.

— Уху, — глубокомысленно произнес Евневич, доканчивая расписывать в записной книжке начальную букву алфавита. Он тотчас захлопнул её и погрозил околоточному и дворнику. — и помните, бдительность, постоянная бдительность! Благодарю за службу.

— Рады стараться, — загалдели в ответ служивые, но Евневич уже отмахиваясь ладонью поспешил на выход из участка. До дворца идти было недалеко, и он надеялся уже мысленно начать разрабатывать следующее дело. То, по которому он заменил Хоменко. Выглядело оно намного сложнее. И бесперспективнее.

— У тебя юмор сломался, — осудил Химик последнюю проделку Историка.

Историк ответить не смог. Он впал в полнейшую истерику от хохота.

Дело в том, что за три дня ничегонеделания Николай, как гиперэнергичный ребенок, немного приуныл. Выразилось это в том, что когда карантин с него сняли в пятницу, он пронесся по дворцу шаловливым ураганом. Конечно, вместе с гвардией. Организованной мальчишеской группой они стырили булавку у АПешечки и, подвязав к ней нитку с бумажкой, подписанной «Нет коня — сядь на меня!», нацепили незаметно Филиппычу (как панибратски стал звать Шалберова Николай) сзади на фрак. Шутка продержалась недолго — до встречи Шалберова с Александрой Петровной, но прысканья прислуги в кулачок при встрече и недоумение камердинера предоставили банде немало смешных эпизодов. Затем, Ники подговорил Володьку стащить тушь для ресниц у своей маман. Тушь, слава богам, существовала уже лет двадцать в этом захолустном веке. Состояла из вазелина и угольной пыли, продавалась в здоровенном пенале, разделенном на две половины. В первой лежала массивная щетка, при взгляде на которую Ники с трудом подавил желание почистить ей сапоги. Во втором отделе находилась сама тушь.

Этой самой тушью Ники нарисовал страшную рожицу на стекле окна Зимнего сада, заметную за растениями не сразу и появляющуюся, как бы при движении, внезапно из зарослей. После этого банда засела в кустах, следя за реакцией подопытных. Первая же садовница с лейкой, повстречавшая эту рожицу, взвизгнула от неожиданности, уронила лейку и начала быстро креститься.

Гоп-компания спалилась сразу же на этом эпизоде, так как удержать от хохота детские организмы было невозможно, в принципе. И даже сама самоотверженно вытерла все последствия шутки с окна.

— И ничего не сломался, — оправился наконец Историк, — просто завис в режиме ожидания.

Последняя шутка была апогеем безумия. Ники подговорил гвардию сделать самодельное украшение для подарка «лучшей в мире сестре милосердия». Внушительная делегация тотчас же отправилась к мадам Зинген конфисковывать приглянувшийся материал. Итогом совместной работы с профессиональной швеей стал черный чокер из кожи, который в середине скрепляла серебряная проволока в виде сердечка, на противоположном конце был милый бантик. Награда была предназначена для Сашеньки Апраксиной, как самой славной и доброй сестре милосердия, ухаживавшей за Ники во время болезни. Под бантиком была вышита надпись красными нитками «My Lord». Подвеска-лента была преподнесена в торжественной форме фрейлине в игровой и на обеде, когда пришла Мария Фёдоровна, Сашенька её одела.

Николай весь обед рыдал, слёзы катились у него из глаз, он кусал губы и нещадно баловался острыми приправами, но все равно не выдержал.

После бодрого матушкиного «ну, кто тут хозяин» бульдожке Типе, он сполз под стол и тихонько умер там, заткнув себе рот скатертью.

— Понял, да! Ахахаха, — кричал Историк, — Сашка сабмиссив!

— Дурак ты инициативный, — обиделся Химик, — она же графиня, расскажет ей кто про подтекст, пойдет и под поезд бросится.

— Сейчас говорят не дурак инициативный, а общественный активист, — поправил его Историк, — девятнадцатый век, тут ножки рояля прикрывают, кто что понимает в сексуальных играх? Ребенку девять лет — он дурачится. Давай уже вылезем из-под стола.

Тут Мария Фёдоровна подняла скатерть и с подозрением уставилась на Ники.

— Извольте объясниться, сын, — жестко сказала она.

Николай мгновенно протрезвел, сделался тих и скромен. Сказав, что в причине его смеха лежит вспоминание о своей проделке с рожицей в Зимнем саду, он получил выговор и лишение сладкого.

— И только потому, что сам вытер испачканное оконное стекло, Ники, — предупредила его цесаревна, — подойдешь к Александре Петровне и попросишь, чтобы она придумала тебе второе наказание.

— Да, ладно, — скептически оценил эту угрозу Историк, — неужто АПешечка заставит уроки сделать, что мы выполнили на пару недель вперед во время болезни.

— Как насчет детского труда, — спросил Химик, — не заставят игровую вымыть в наказание?

— Друже, не шути так, — отреагировал Историк, — какой подчиненный может решиться наказать сильнее своего начальника?

— Хм, если вспомнить будущее, например, РПЦ, — призадумался Химик, — Росфинмониторинг или российский суд.

— Ну, эй, — укорил его Историк, — не надо путать горячее с мягким. Для РПЦ, на самом деле, совсем не Иисус начальник. Для двух остальных, как органов власти, мракобесие — государственный принцип элитизма. Да и вообще, казак с нагайкой гражданину ума вложит через одно место всяко больше Хокинга. Это конкурирующие организации могут за паству бороться. Разрешать ловить в синагоге покемонов и бутылочку вина за поимку вручать. А наше государство будет пороть независимо от формы правления, методы только изменятся.