Алексей Бобровников – Крайности Грузии. В поисках сокровищ Страны волков (страница 36)
В 1876 году, когда по Хевсуретии путешествовал этот немец, в Шатили и окрестностях было зарегистрировано два самоубийства. Оба они были совершены девушками и, вероятнее всего, на почве любовных отношений.
Я никогда не узнаю, что случилось с обладательницей или обладателем этого черепа, но вид красивых костей, не изношенных еще жизненным циклом, всегда вселяет ностальгию.
Вчера вечером, лежа в палатке и изучая путевые заметки, я нашел список имен хевсур, принятых здесь в XIX веке. И теперь, взбираясь по ступенькам в скале, перебирал в уме имена, которыми могли звать девушек, живших и умерших в Муцо.
Кроме этих странных, нигде больше не встречавшихся имен, в горах Хевсуретии были популярны также Мариам и Тамара (имена самой популярной грузинской святой и горячо любимой царицы).
«Тетруа, – подумал я. – Пусть этот череп зовут „Тетруа“, или „Белая“».
Белая, как соль, как снег, как выбеленная ветром кость.
Беглый царь
Многие грузинские крепости напоминают великолепно сохранившийся скелет; нетронутый, на нем еще можно рассмотреть остатки одежды и доспехов. Скелет настолько хорошо сохранившийся, что чинить в нем что-то, или, не дай бог, добавлять новые детали, взамен растасканных, кажется кощунством.
В Шатили, столице Хевсуретии, уже не возникает ощущение, что остов на склоне горы вот-вот встанет и пойдет. Другое дело – Муцо, самая таинственная из виденных мною крепостей.
Думая о Тетруа и размышляя о хевсурских скелетах, я на несколько минут забыл о Торгвае – легендарном властителе Муцо.
Башню, которую мы увидели со стороны дороги, называют башней Торгвая.
Говорят, здесь, возле самого большого святилища на горе, стоял его трон.
Мне не удалось найти сколько-нибудь достоверных свидетельств о жизни этого человека. Интереснее других о нем рассказал Шота Арабули – художник, живущий в хевсурском селе Корша, чей дом и прилегающий к нему небольшой музей обязательно стоит посетить на пути в Шатили.
Итак, Шота, с детства увлеченный историей Хевсуретии, рассказал следующее: Торгвай был некогда правителем Кахетии, претендовавшим на грузинский трон. Царь, правивший тогда Грузией, победил мятежного князя и тот бежал в горы.
Вряд ли такой человек мой прийти в Шатили и начать жить там – в столице хватало своих старейшин.
Тогда Торгвай, за несколько веков до первых небоскребов, построил собственный Нью-Йорк на скалах над рекой Ардоти.
За несколько веков до первых небоскребов, Торгвай построил собственный НьюЙорк на скалах над рекой Ардоти. После теплой, плодородной, богатой вином Кахетии он воздвиг замок в мрачном ущелье.
После теплой, плодородной, богатой вином Кахетии он воздвиг замок в мрачном ущелье. Говорят, он хотел стать царем всея Грузии. Он стал царем здесь[10].
Торгвай был первым правителем, которому удалось объединить под своей властью хевсур и живущих поблизости чеченцев (кистин). Этот человек ввел обязательный налог для всех путешественников, идущих через ущелье. Каждый, проходивший здесь зимой, должен был принести с собой мешок золы, чтобы посыпать ею тропу, расчистив дорогу для следующего путника.
Среди хевсур ходили легенды о кольчуге Торгвая, которую связали местные колдуньи, наделив ее огромной магической силой.
Правитель Муцо должен был привязывать кольчугу на ночь в своей башне, чтобы та не умчалась на поле битвы сама – без хозяина и оружия. А иначе ночью, посреди поляны, на которой сражался накануне Торгвай, плясала бы его железная кольчуга, одушевленная хевсурскими ведьмами…
Вот такой человек жил когда-то в Муцо. Теперь здесь нет никого. Только череп Тетруа и заросли Cannabis Sativa, произрастающей среди полуразрушенных башен.
Цацали, как оно есть
Иногда писателей здесь бьют. Говорят, так хевсуры отомстили Михаилу Джавахишвили, который написал роман об их «
Встретив автора неподалеку от Шатили, они устроили ему взбучку за то, что он опозорил их перед всей Грузией.
Эту историю рассказал мне Шота Чинчараули, директор шатильской средней школы и один из старейшин.
«Во-первых не „цацали“, а „сцорпроба“, – сказал этот шатилец. – А во-вторых, ничего такого не было. Там, за перевалом, они все изуродовали, все сделали по-своему. Это все пшавы… И еще Арабули. Эти Арабули все испортили».
Шота указывает рукой куда-то вперед; туда, где находится перевал Медвежий крест, за которым живут ненавистные Арабули.
«Но что тут такого? – спрашиваю у Шота. – У многих народов есть такая традиция. У украинцев, например, это называлось „холодной хатой“… Понимаете, в одной сакле собиралось много-много мальчишек и девчонок и они могли делать все что угодно, только без риска забеременеть раньше времени… Наверняка такой обряд нужен и в горах, куда так редко попадают чужеземцы!» – начал рассказывать я, но заметив выражение лица собеседника, запнулся.
«Не было здесь такого! – отрезал Шота. – Пшавы и Арабули, у них спрашивай. Там они прикасались друг к другу… Секс был даже, – сказал он, поежившись. – Это все там, за
Пирикета – значит «там, за перевалом»; там, где могли происходить любые бесчинства. Но здесь, до перевала, семейство Чинчараули ни за что не допустило бы такого.
«Цацали» – произнося это слово, Шота Чинчараули вздрагивает от отвращения.
Продолжать разговор не имело смысла, и последнее, о чем я мог попросить этого человека, – провести меня к старейшей жительнице села.
Старушке Мариам далеко за восемьдесят, она – самая древняя хевсурка в Шатили.
В ее доме турьи рога и портреты старых хевсур.
«Цацали» становились девушки, у которых не было отца или братьев, способных защитить их в случае набега врагов. И тогда названые братья должны были бы рискнуть своей жизнью ради сестер.
«Госпожа Мариам, расскажите мне о „сцорпроба“. Как все было на самом деле, пока историю не переврали эти, как их… Арабули», – спросил я, демонстрируя все возможное пренебрежение к недругам их рода.
«Мне нечего рассказать, – пожала плечами Мариам. – Я ничего не знаю об этом».
«Но, может быть, ваша мама или бабушка что-то рассказывала вам? О том, как это было не с ними, а с их мамами и бабушками? Или (тут я прибегнул к последней уловке, которая могла успокоить старушку), может быть, о том, как это было в других семьях? Не в семье Чинчараули, а в какой-нибудь другой?..»
Та отвела взгляд и начала говорить что-то по-грузински человеку, пришедшему со мной.
«Она ничего не знает», – сказал Шота.
«Но, может, она скажет хоть что-то, не называя фамилий? Не называя имен и родов? Не называя даже… мест и родов?»
«Она ничего не знает, – повторил Шота, – и сейчас нам лучше уйти».
Мариам, даже не дождавшись ответа, поднялась с деревянной скамейки и отряхнула колени.
Она сделала этот жест, хотя мы не сидели за столом, на ее колени не падали крошки хлеба.
Аудиенция окончена. Чинчараули не выдают своих тайн. И если я не хочу быть навсегда преданным анафеме именем хевсурских богов, мне лучше навсегда забыть эту историю с цацали.
Так мы покинули Шатили, снова пересекли Медвежий крест, и, оказавшись в селе Корша, зашли в гости к моему старинному знакомому Шота Арабули.
«Батоно Шота! А что вы знаете о
«Ничего этого не было у хевсур, – ответил Шота. – Все это пшавы… у них там творилось все что угодно, под видом нашей „сцорпроба“».
«А у этих, Чинчараули? Или как их там? Может быть, и они тоже?..»
«Здесь никто не станет говорить об этом, – заявил Шота. – Здесь – точно нет. Может быть, там,
Так закончилась моя история с «цацали» – обрядом, из-за которого чуть не погиб, как минимум, один писатель.
Положа руку на сердце, надо признать, что единственным печатным источником, упоминавшем об этой традиции, как раз и был роман писателя Джавахишвили, копию которого однажды прислала мне по почте в Киев наша царица Тамар.
Зная до определенной степени нравы горных грузин и то, как трепетно они относятся к старинным ритуалам предков, можно понять, как писательская фантазия предшественника даже спустя сто лет могла навредить любому гостю, опрометчиво упомянувшему имя беллетриста и описанный им обряд.
(Сам Михаил Джавахишвили, автор «Белого воротничка», где несколько романтизированно изображен старинный обычай, погибнет насильственной смертью, но не от рук хевсур, а от рук большевиков, расстрелявших его в 1937 году в числе прочих «неблагонадежных» авторов).
Покинув Хевсуретию, я пообещал себе больше никогда не возвращаться к этой теме, пока в тбилисской библиотеке не наткнулся, наконец, на нужную книгу.
Она была на грузинском, и я дал прочитать ее царице Тамар, чтобы потом воспользоваться ее детальным конспектом.