Алексей Бобровников – Крайности Грузии. В поисках сокровищ Страны волков (страница 30)

«Когда последние лучи солнца догорали на снежных вершинах, я находился еще под пятою горы Тот-Гог. Она, покрытая мрачною тенью, представлялась в виде черного и грозного исполина. Было совершенно темно, когда я прибыл в деревню. Осетины встретили меня с зажженною лучиной и гостеприимно предложили убежище в лучшей хижине… На другой день, с восхождением солнца, я окинул глазами деревню Тот. Она состоит из десяти каменных саклей, большею частью построенных в два яруса и тесно расположенных между собою. На западную сторону от деревни возвышается, в виде конуса, высокий гранитный курган, на вершине которого воздвигнут из каменных плит грубой работы небольшой четырехугольный осетинский жертвенник, называемый кивзет и во множестве обложенный жертвоприношениями, состоящими из турьих и оленьих рогов».

«Это осетинское село. Когда-то там жил один дед. Но его уже давно нет там… Никого уже там нет…» – сказал мужик в одном из маленьких придорожных универсамов (так я прозвал крохотные сарайчики с надписью «Чай. Кофе. Вулканизация». Или еще что-то в этом роде… Во всяком случае чай и старые покрышки там точно можно найти).

Тоти – так теперь называется это место. Оно расположено высоко, на горе, возле большого каменного кургана, показавшегося сначала обыкновенным холмом, покрытым колючками и травой.

Село было совершенно безлюдно. Судя по надписям на стенах в стиле «здесь был…», мы опоздали лет на 50.

В домах по-прежнему стояли большие глиняные кувшины для вина. Они, разумеется, были пусты.

Жители оставляли свои дома не в спешке. Они уходили постепенно, семьями, дом за домом… Говорят, несколько лет назад здесь еще видели кого-то. Хозяин приходил наведаться в свою старую саклю. Был и другой старик, все еще живший там, который просто давно не выходил на люди и о котором все успели забыть, как вдруг кто-то зоркий, с орлиными глазами, рассмотрел его снизу, с дороги, и сказал соседям: «Смотри, это старый Муса. Он еще там… Он все еще там».

После этого несколько дней кряду в поселке у дороги вспоминали старого Мусу из Тоти. А потом он снова исчез. С тех пор никто больше не показывался на горе Тот-Гог.

Мы разбили палатку на балконе старого дома. Была долгая ночь тостов и молитв… Грузинские тосты – как короткие молитвы друг за друга. Мы молились до полуночи.

Продрав глаза с рассветом и высунув нос из палатки, я увидел совсем другой пейзаж.

Повсюду стало белым-бело: горы, долина, склон, по которому мы поднимались. И сквозь ущелье, в километре от нас, клином, как звено истребителей, летело семейство орлов.

Я смотрел на них, пока они не скрылись за одной из гор, закрывавшей вид на дорогу, которая вела к поселку Степанцминда и дальше, в сторону Владикавказа.

Жители оставляли свои дома не в спешке. Они уходили постепенно, семьями, дом за домом.

Позже в то утро я взобрался на небольшой холм, возвышавшийся над селом; тот самый, который, как следует из публикации 1830 года, был курганом с жертвенником на верхушке. Там, наверху, схватившись рукой за камень, чтобы помочь себе при подъеме, почувствовал ладонью неприятную теплую слизь. Да, это было оно… Я не орнитолог, и не большой специалист в разновидностях птичьих экскрементов, но что это еще могло быть на самой вершине холма; на чистом, без следа живого существа, камне? Спустившись, я продемонстрировал руку моим спутникам.

«Ну что, поздравляю, – сказал один из них. – Влез…»

«Это – орлиное!» – с гордостью произнес я.

«Не льсти себе», – ответил мой спутник.

Я не стал спорить. Что они понимают в птичьих делах!

Хевсуры, в гости к которым мы опоздали

Я не намерен утомлять читателя пространными рассуждениями о Хевсуретии, какой она изображена в монографиях Императорского географического общества и какой мы ее уже никогда не увидим. Тем не менее, хочу привести наиболее интересные наблюдения, позволяющие нарисовать портрет хевсура, каким он предстал перед путешественниками в тот самый жестокий и романтический век.

«Тип хевсура напоминает скорее древнего запорожца или скифа или сармата: та же обувь, те же панталоны, короткое платье, прямой палаш, густые волосы, стриженные в кружок, те же усы, короткие бороды, мужественные физиономии и чуб древних запорожцев…» – писала графиня Уварова, много лет подряд приезжавшая на Кавказ и оставившая после себя несколько томов любопытных путевых заметок.

«Хевсур груб, надменен, придирчив, горд и беспечен. Уважает только храбрых и считает себя выше всех народов. (…) Хевсурские девушки до 16 лет очень милы и стройны, но изнурительные работы, неопрятность и грубая пища делают их к 25 годам уже старухами. Последние крайне безобразны и, по выражению очевидца, напоминают киевских ведьм», – пишет журналист Арнольд Зиссерман, проживший четверть века на Кавказе и помогавший самому Льву Толстому собирать материал для произведений, описывавших здешнюю жизнь.

Хевсуры, в гости к которым мы опоздали. Репродукция дагерротипа ХІХ ст., автор – А. Роинашвили

Путешественники XIX века изображают хевсур язычниками, в чьей религии смешались элементы христианства, талмудизма и древних верований, отдаленно напоминающих друидские.

«По понятию хевсура есть Бог востока и Бог запада; Бог душ, Христос Бог, большой Бог и маленький Бог. Народ более всего уважает Бога войны и сына Божьего, но никто не может объяснить истинных догматов своей религии», – находим в антологии статей о Хевсуретии, подготовленной Н. Дубровиным.

Ссылки на любопытные языческие ритуалы хевсур есть также у знаменитого британского антрополога Джеймса Фрезера, описавшего в своем исследовании магии и религии ритуал «вспашки дождя»: колдовство хевсурских женщин, призывающих дождливую погоду. Похожие ритуалы Фрезер фиксировал в румынской Трансильвании и некоторых районах Индии.

О язычестве хевсур свидетельствуют жертвенники, или капища, а также культ хевисберов (дословно – «старейшин ущелья»), выполнявших роль прорицателей, шаманов и знахарей одновременно; почитание же священных рощ, вера в ангелов, живущих в некоторых деревьях, напоминают веру друидов.

В «Истории войны и владычества русских на Кавказе» упоминается о росшем в Хевсуретии дубе, прозванном Багратионом в честь знаменитой грузинской царской династии. Местные жители считали дерево священным, и если кто-то из отпрысков славного рода приходил к ним и, обняв дуб, произносил: – «Предок мой, защити своего потомка», то хевсуры всеми силами обязаны были поддерживать его.

В книгах этнографов и путешественников содержится множество любопытных фактов из жизни этого этноса, однако ни одна из книг не проливала свет на ритуал «цацлоба».

И если графиню Уварову, интересовавшуюся во время своих путешествий, в основном, церковными реликвиями, еще можно заподозрить в простительном ее полу и положению пиетизме, то вряд ли в этом можно уличить немецкого этнографа Радде или журналиста Зиссермана. Как бы то ни было, обряд «цацали» оставался загадкой; явлением, о котором я знал только из разговоров нескольких эрудированных тбилисцев.

Отправляясь в Хевсуретию спустя год после описанного в начале этой главы разговора, я был не более осведомлен о таинственном обряде, чем в день, когда впервые услышал само слово.

На баррикаду!

Если вы, дорогой читатель, отправитесь в Хевсуретию через поселок Джута, и погода позволит вам разглядеть дальние вершины, не спускайте глаз с правой стороны дороги. Там, в просвете одного из ущелий, впервые покажутся голые, отвесные скалы Чаухского массива.

Чаухский массив – довольно странное место. Местные жители рассказывают о нем занятную историю. Однажды охотник из села Джута погнался за горным козлом и так увлекся, что не заметил, как на скалы опустился туман.

Никто не знает, что он делал после того, как осознал, что дорога назад отрезана. Искал ли спуск вслепую или остался ждать, пока осядет густое молоко? Стал ли добычей хищника или сам свалился со скал, не угадав с точкой опоры?

Факт в том, что он так и не спустился вниз, а его оружие нашла на скалах группа участников юношеской альпиниады… спустя двести лет.

Хевсуры, живущие по обе стороны кряжа, называют Чаухский массив «баррикадой» из-за отвесных скал, издали похожих на зубчатую стену крепости. Эти неприступные скалы отгораживают Хевсуретию от грузинской провинции Хеви.

За Чаухским перевалом, на восток через Архотское ущелье, лежит путь в Ингушетию, которую здесь по привычке называют Чечней, а ее народ, как и чеченцев, – «кистами» или «кистинами».

Село Джута, через которое пролегает наш маршрут, находится на подступах к «баррикаде» со стороны горы Казбек и поселка Степанцминда.

«Мы не будем нигде останавливаться до Джуты», – сказал Коба тоном, не терпящим возражений.

«Почему не будем?» – спросил я, до которого никогда с первого раза не доходит смысл фраз, произнесенных в безапелляционной форме.

Хевсуры, живущие по обе стороны кряжа, называют Чаухский массив «баррикадой» изза отвесных скал, издали похожих на зубчатую стену крепости. Эти неприступные скалы отгораживают Хевсуретию от грузинской провинции Хеви.

Коба посмотрел взглядом человека, изо всех сил старающегося сохранить невозмутимость. При этом в его глазах плясали веселые искорки.