Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 26)
— Татьяна наклонилась к ворону, лежавшему в этих отсветах, и увидела, что он касается клювом странной выемки в каменном полу. Подобрав ворона, который больше не сопротивлялся, она спрятала его под свой полушубок, надеясь, что он отогреется и придет в себя, и стала рассматривать выемку внимательней. Она обнаружила, что туда как раз можно подсунуть пальцы и попробовать потянуть.
— К ее изумлению, плита сдвинулась с места очень легко, и она увидела каменные ступени, ведущие вниз, в церковный подвал. Освещая себе путь фонариком, она стала осторожно спускаться. Она больше не сомневалась, что нашла то, что искала.
— Ее единственное опасение касалось состояния книг. В каком они виде, пролежав столько лет в сырости, под землей? Она немного успокоилась, когда увидела солидную железную дверь, закрывавшую вход в особую часть подвала. Явно, хранилище было солидным.
Она подергала дверь, и та, тяжело и нехотя, стала отворяться. Когда дверь отворилась достаточно, чтобы можно было просунуться, она попыталась протиснуться… И отскочила, услышав крик внезапно очнувшегося ворона. Знаете, что он закричал?
— Откуда ж мне знать? — сказал я.
— «Пар-рк Юр-рского пер-риода!» — закричал он. Это к вопросу о том, насколько эта птица разумна и стоит ли ей приписывать человеческие, а то и сверхчеловеческие качества. Как бы то ни было, крикнул он очень вовремя. Оказалось, дверь еле дежалась на старых, проржавевших насквозь петлях и, когда ее двинули, петли просто разлетелись и дверь начала падать. Если бы Татьяна не отпрыгнула, напуганная криком ворона, дверь убила бы ее. Могла просто перерубить пополам, учитывая ее тяжесть и то, что ее металлические кромки были довольно острыми. Выдернуть руку, вот, Татьяна не успела — и дверь за долю секунды отсекла ей кисть…
— И что дальше?
— Дальнейшее Татьяна помнит смутно. Ей казалось, что она потеряла сознание, но, при том, в памяти осталось, как она карабкается вверх по лестнице, как выскакивает наружу, во вьюгу, как прикладывает к ране снег и лед, чтобы приморозить рану и остановить кровотечение. Уже потом она испугалась, что, находясь в этом полубессознательном состоянии, она запросто могла придавить ворона, когда выбиралась из подвала или когда ее шатало туда и сюда. Она заглянула под полу полушубка. Ворон смотрел на нее живыми и блестящими глазами и, похоже, вполне приходил в себя. Из шарфа она сделала жгут, которым перетянула руку. Превозмогая боль, она вернулась в подвал. Ей важно было убедиться, как объясняла она, что теперь, когда дверь больше не защищает потайное хранилище, книги все равно укрыты достаточно надежно, чтобы не пострадать. Она увидела упавшую дверь, свою отрубленную кисть возле нее, на самом пороге хранилища, и ей сделалось дурно. Отвернувшись от этого жуткого зрелища, она зашла в склеп, посветила фонариком, который, к счастью, не разбился и не пострадал. Увиденное ее успокоило. Книги были разложены по сундукам и упакованы в многослойную вощеную бумагу. Чтобы не возвращаться «пустой», она перетаскала на санки порядка сорока книг, медленно, часто отдыхая, стараясь не тревожить покалеченную руку. Потом, сквозь буран, начинающий утихать, но еще довольно сильный, потащилась домой. Путь занял у нее довольно много времени, потому что она была очень слаба, да и рана при каждом лишнем напряжении мускулов начинала кровоточить. Домой она попала около пяти утра. Кое-как подняла в квартиру книги и санки, предварительно выпустив ворона на кухню и предложив ему пельмени из морозильника — то, что у нее было. Ворон склевал пельмени с большой охотой. Отдышавшись, она отправилась в больницу. Потом она с неделю отдыхала, ничего не делала. Когда рука достаточно зажила, она стала по ночам перетаскивать книги в библиотеку, делая за ночь по три-четыре ходки. Она совсем измоталась, потому что практически не спала, но теперь она очень спешила… Вот такая история.
Ремзин вызвал прислугу, распорядился, чтобы подавали второе, потом повернулся ко мне.
— Как видите, ничего мистического в ней нет, если вдуматься. Есть мужество, есть фанатичная преданность своему делу. Но все эти «чудесные знамения»… Они частично находят вполне нормальное объяснение, а частично их можно списать на фантазию Татьяны. Фантазия у нее довольно буйная, как вы наверно успели заметить.
— И вы мне позволяете обо всем этом рассказать? — уточнил я.
— Позволяю использовать. Так, чтобы и место действия, и действующие лица были не слишком узнаваемы… Мне представляется важным, чтобы люди узнали эту историю, пусть и в измененном виде. А теперь расскажите мне, почему эти скоты так внезапно отступились от библиотеки.
Я рассказал, и он очень смеялся.
— Выходит, мне здесь делать нечего. Я ж, вы правы были, только ради того и приехал, чтобы Татьяне помочь. Она мне позвонила, и я пообещал вмешаться, я ж дал ей слово, что в любой момент избавлю ее от всех неприятностей.
— Поэтому она и была так спокойна, — медленно проговорил я.
— Да, конечно. А теперь она, конечно, считает, что это мне обязана избавлением от бед. Не будем ее разубеждать. Зачем это?
— Совершенно незачем, — согласился я.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
МАГИЧЕСКИЙ ОБРЯД
В гостиницу я вернулся в начале пятого.
Итак, я знал теперь все… или почти все. Кое-какие вопросы еще оставались. И довольно важные вопросы, по правде говоря.
Саша и Колька заявились минут через пятнадцать после моего возвращения. Возможно, они паслись возле гостиницы, выглядывая, когда я появлюсь, чтобы сразу подняться ко мне, дав мне несколько минут на передышку.
— Мы готовы! — сообщил Колька.
— Приятно слышать, — ответил я. — И что мы будем делать?
— Прежде всего, расположим наш чертеж по сторонам света, — сказала Саша. — Она достала большой лист ватмана, на который было тщательно перерисовано «магическое колесо» Йейтса, или «Великое Колесо», как он сам его называл. С делением на двадцать восемь фаз, с указателями «Север», «Юг», «Запад», «Восток», размеченное на четыре четверти, западная четверть — четверть Чаши, восточная четверть — четверть Жезла, северная четверть — четверть Желудя, южная четверть — четверть Розы, с дополнительными обозначениями прибытия и упадка силы, символами сердца, головы… словом, все, как положено.
— Солнце сейчас вон там, — указал Колька. — Значит, и запад там.
— Очень хорошо, — Саша расстелила Великое Колесо на ковре, проследив за тем, чтобы четверть Чаши смотрела точно на запад, а значит, и другие четверти располагались соответственно. — Вот.
— Что теперь? — спросил я.
— Теперь?.. — Саша поглядела на Кольку, а он — на нее. — Теперь нам надо сосредоточиться на этом колесе, я так понимаю, и когда мы сосредоточимся и сольемся с ним, то что-то произойдет. А для того, чтобы сосредоточиться, нам надо произнести четыре четверостишия, по одному для каждого символа, причем на ту тему, которую мы хотим выяснить. И тогда пятое четверостишие родится у кого-то из нас само, и это будет ответ. Вот не знаю только, надо задергивать шторы, чтобы был полумрак, или пусть лучше солнце светит?
— Пусть светит, — предложил я.
— Ну, тогда… — Саша чуть растерянно поглядывала по сторонам. — Все готово?
— Вы не против, если я останусь сидеть в кресле? — спросил я.
Они согласились, что я могу сидеть, а сами встали по бокам Колеса, возле четвертей Желудя и Розы.
— Одну секунду, — сказала Саша. — Минутку помолчим, чтобы сосредоточиться, а потом я сперва прочту одно старинное русское заклинание, в котором ворон упоминается. Я его в книжке нашла. По-моему, оно не помешает.
С минуту стояла полная тишина. А я глядел на ребят и думал, насколько же вся эта так называемая магия, которая должна быть «страшной и недопустимой», лучше и чище того, что люди умудряются вытворять друг с другом. Я еще не пришел в себя от страшного рассказа Ремзина, и приятно было смотреть на то, что, по сути, являлось детской игрой. Серьезные, встревоженные и торжественные лица ребят сами по себе были доказательством того, что жизнь продолжается и что в жизни много хорошего…
Потом Саша быстро забормотала, иногда заглядывая в бумажку, которую держала в руке:
— Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас, Боже. Летит ворон через синее море, несет в зубах иглу, в игле шелкова нитка, коею зашивается кровавая рана раба Божия Уильяма Батлера Йейтса от кщенаго, пораженного, молитвеннаго, от тридевять жил, от тридевять пажилков, от тридевять суставчиков. Едет мужик Аникан, говорит он: «Как слюна моя не канет, так руда Йейтса не канет».
Опять наступила тишина. Саша глянула на Кольку, и Колька заговорил:
После чего Саша подхватила:
И опять — Колька:
Саша вся напряглась, подобралась и произнесла последнее четверостишие:
И они застыли, боясь пошевелиться, вслушиваясь и в окружающий мир, и в то, что происходит у них внутри — они ждали отклика, какого-нибудь отклика.