Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 25)
— Погодите! — перебил я его. — Это было пятнадцатого сентября девяносто третьего года?
— Совершенно верно.
— И плохо есть стало, выходит, около половины шестого вечера?
— Да, именно так… А, понимаю. Она вам рассказала об этом регистрационном шифре книги, который ее, мол, предупредил. К этому мы подойдем…
— Так что такого страшного она узнала или увидела?
— Она… — Ремзин сделал глубокий вдох. — Она увидела доносы Полубратова на всю редакцию журнала, на всю творческую интеллигенцию нашего города… и в том числе, на нее саму.
Тишина наступила гробовая. Сами понимаете, я чего угодно ждал, но только не такого. Ремзин разглядывал меня не без любопытства, будто я был подопытным кроликом. Лишь через какое-то время я сумел выдавить — и то, что у меня вырвалось, было больше похоже на писк или хриплое незавершенное чириканье, чем на человеческий голос:
— К-х-как?..
— Вот так, — Ремзин налил мне стакан минералки и протянул. — Выпейте, отдышитесь. Я один раз кинул намек, что Полубратов был нашим человеком, но, видимо, этот намек оказался недостаточным, чтобы вас подготовить, — я, хоть и был потрясен, отметил про себя спокойно проброшенное «нашим» — да, я знал, что во многих областях секретарь обкома по идеологии был негласным главой КГБ, и тут, получается, имел место тот случай. — Ходу его доносам мы, естественно, не давали, и копили их, можно сказать, на выброс. А он строчил по любому поводу. Хотел обезопаситься на случай, если власть сменится и все вернется на круги своя. Скажем, журнал печатает отрывки из «Большого террора» Роберта Конквиста или какую-нибудь антиутопию, созданную по следам Оруэлла, или что-нибудь вообще невинное, даже по тем временам, вроде воспоминаний Деникина — а он сразу бумажку в управление: «Сообщаю, что к этой публикации я совершенно не причастен, все это сделала моя жена, практически захватившая власть в журнале. Учитывая линию партии на гласность, я не выступил открыто против этой публикации, чтобы случайно не повредить общей партийной политике, но сообщаю, что я был против. Кстати, моя жена допускала в последнее время такие-то антисоветские высказывания…» И так по любому поводу. Прикрывал себя этими доносами со всех сторон, понимаете? А тут… Я, признаться, и забыл об этом, в суете первых послесоветских лет, да и думать не думал, что эти доносы сохранились. Поразился, узнав, что они не уничтожены давным-давно. А глава управления посчитал, что я какую-то игру с Татьяной затеваю…
— В общем, — продолжил Ремзин, — она с самого утра спокойно работала в архивах, о ней и забыли, а потом, чуть позже половины шестого, услышали ее крик. Кинулись на этот крик, а она бежит к туалету, с рукой на горле. Ее вырвало, а потом она потеряла сознание. Не сразу удалось привести ее в чувство, позвонили мне, я примчался… Что мне было делать? Она, как я знаю, где-то с неделю проболела. Нервная горячка, и все такое. Я навестил ее, мы с ней долго говорили. Я извинился, что не предусмотрел эту жуткую ситуацию, сказал ей, что я — ее должник, что она всегда может ко мне обратиться и я всегда все сделаю. Еще кое-что мы обсудили… Она сказала, что подаст на развод, а я ей сказал, что развод она получит немедленно, я пригрожу Полубратову, что, если он вздумает упираться и чего-то потребует, я обнародую его доносы, и ему придет конец.
— И развод состоялся?
— Без всяких. Еще она рассказала мне об этом регистрационном шифре книги с красноречивым названием «Ночь на гробах». Мол, она знала, что пятнадцатого сентября ее ждет что-то страшное, а когда выяснилось, что именно весь тот день ей предстоит провести в архивах КГБ, она совсем напряглась и внутренне приготовилась ко всему, к самому худшему. Но даже она не могла вообразить, какой удар на нее обрушится. Хотя, если б она не настраивала себя на встречу с дурным, она бы и с ума могла спятить… Ну, говорили о том, что она многое переоценила, многое начала понимать иначе, чем прежде… Она еще упомянула о новых истинах, открывшихся ей, когда она лежала в бреду. Что сейчас она не должна трогать книги, спрятанные в костеле, должна ждать знака…
— И что потом?
— Буквально на следующий день я улетел в Москву, по срочному вызову. Надвигался этот октябрьский путч, ясно было, что события грядут грозные, и все видные политики старались собрать вокруг себя людей, на которых можно положиться. Ну, а потом все эти дни кровавой неразберихи… Для меня, как всегда, все кончилось благополучно, очередным шагом вверх в карьере, да не обо мне сейчас речь. Главное, что мой преемник пустил средства, которые я по бюджету на девяносто четвертый год заложил на библиотеку, на совсем другие нужды. И библиотеке грозила жуткая зима. Ничего не было сделано в смысле ремонта отопления и крыши, а холода надвигались очень быстро. Тут она и вышла со мной на связь, почти через год, и попросила помочь. Я сказал ей, что все будет сделано. Спросил, пыталась ли она завершить поиски книг Новикова. Она ответила, что нет, не пыталась, все еще ждет знака, без которого любые попытки окажутся бессмысленными. Я ей ответил, что знак знаком, но ведь в любой момент здание может отойти к какому-нибудь владельцу, начнутся ремонт и реконструкция… Она сказала, что, уверена, ничего не произойдет, пока она не закончит свою работу. А потом я узнал, что она потеряла руку в ночь небывалой вьюги — той вьюги, из-за которой сошел с рельсов состав с водкой для города.
— Так состав и предназначался для Квашинска? — вырвалось у меня.
— Разумеется! Вы слышали что-то другое? Досужие домыслы! Позволили бы городу забрать водку из состава, если бы она предназначалась для других областей. На грузовиках отправили бы к местам назначения… И я мэра предупредил, что, если библиотека не будет профинансирована полностью, спрос с него будет самый суровый. Вот так. Потом я узнал, из репортажей в газетах и по телевидению, что библиотекарь города Квашинска обнаружила в одном из дальних хранилищ библиотеки бесценное собрание редчайших книг, отпечатанных в типографии Новикова. И я понял, что она была права, что, несмотря на всю нелепость и нелогичность ее построений, они оказались верными, книги в костеле были спрятаны, а не где-нибудь. И, разумеется, меня очень занимало, что же там произошло.
— По-моему, я догадываюсь, — сказал я. — Она очень верила в знак в виде креста над вьюгой. Она ждала большую вьюгу… и, думаю, она верила также, что во время этой вьюги ей явится крест на том самом месте, где книги спрятаны, и ей не придется разбирать по камням весь костел. Такое бы ей было просто не под силу.
— Да, именно в это она и верила, — согласился Ремзин. — Такое впечатление, что страшный удар, который она пережила, не прошел для нее бесследно. С мозгами у нее что-то стряслось. С одной стороны, ее умение работать с книгами, видеть книги, предчувствовать и улавливать связи между ними, находить бесценные экземпляры обострилось до почти немыслимых пределов. До фантастических, я бы сказал. А с другой стороны, какие-то тараканы у нее завелись. А может, и увечье потом усугубило. Красивая женщина… И тут — на тебе! Все эти ее идеи насчет чисел и номеров, насчет тайных связей между ними, которые можно обнаружить и просчитать, решая загадки утраченных книг точно так же, как решают математическое уравнение… И этот ее ворон. По-моему, она верит, что ее Артур — посланец других миров или что-то подобное.
— Да, похоже на то, — согласился я. — Но вам-то что удалось выяснить насчет той ночи?
— То, что она сама рассказала, когда, в феврале девяносто пятого, я нашел предлог, чтобы заехать в наш город и повидаться с ней. Конечно, она многое списывала на чудо, но, в целом, ее рассказ вполне реалистичен… Одну секунду, я велю горячее подать.
Нам принесли суп, и он, дождавшись, когда обслуживающий персонал удалится, продолжил.
— Да, она ждала вьюгу, чтобы идти по знаку, который получит. Из дому она вышла в снежный буран часов в шесть, уже почти совсем темно сделалось, и на улицах ни души, все попрятались. Она пошла с санками, чтобы сразу первую партию книг загрузить, если книги найдет. До костела она добралась, никого не встретив. И почти ослепнув от метущего снега. Пролезла в костел и стала озираться. Вид был жутковатый. За высокими разбитыми окнами проносится снег, снежные вихри извиваются как огромные белые змеи, все дрожит и гудит. И вдруг будто свет возник, так сверкнул в отсвете чего-то уцелевший витраж высоко над ее головой. И тут же свет погас, и витраж разлетелся вдребезги, и через него в костел швырнуло… она сперва решила, что обломок ветки или кусок старого шифера, сорванный с чьей-то крыши. Но это нечто оказалось вороном, совсем обессилевшим и замерзшим. То ли он потерял ориентацию и врезался в стекло, то ли целенаправленно на него кинулся, поняв, что это его последний шанс добраться до укрытия, то ли буря его швырнула как мячик… Во всяком случае, он был на последнем издыхании. На слипшихся перьях тут и там виднелся быстро намерзающий лед, и осколками стекла он был изранен, по его голове кровь текла.
Ремзин отвлекся на секунду, чтобы разлить нам еще по рюмке водки на травках, потом продолжил рассказ.
— Татьяна подошла к нему, хотела подобрать умирающую птицу, поглядеть, нельзя ли ей чем-нибудь помочь. Но ворон закричал и забился из последних остатков сил, и она отпрянула в испуге. Ворон попытался дернуть крыльями, отполз на метр или на два. На него упал бледный отсвет, и Татьяна невольно подняла голову. То, что она увидела, ее поразило. Когда ворон врезался в витраж, тот лопнул так, что дыра в нем образовалась в форме креста, и теперь этот крест сиял снежной белизной, на фоне мрачноватых цветных стекол, мрачных и закопченных. Более того, несмотря на мрак, в нем мерещилось золотисто розовое свечение, от которого и падали отсветы.