Алексей Биргер – Заклятие слов (страница 27)
Я и сам стал вслушиваться, в этой звенящей, чистой такой тишине.
И что-то я различал…
Я различал очень ясно, как вздрагивает, с мимолетным шумом, жаркая листва, как откуда-то издалека донесся звонкий упругий удар по футбольному мячу и восторженный крик, звякнувший о стены домов, как звоночек трамвая, оставивший свой след в воздухе.
Для меня, чудо свершилось. Хотя мне было бы очень трудно объяснить им, в чем тут чудо. Их затея очень ясно напомнила мне затею, в которой я сам когда-то участвовал… Давно, очень давно, больше тридцати лет назад. Мы вот так же стояли, вслушиваясь, только у нас не Великое Колесо было, а карта звездного неба, и мы, окружив ее красивыми с виду математическими формулами, порождениями нашей фантазии, нахватанными с потолка — но мы свято верили, что они появились не просто так, что нас к ним привело вдохновение — ждали контакта с инопланетянами… или с кем-то еще. И где-то вдали были звоночки трамвая, и шелест тополей, а потом все стихло… И резкий автомобильный гудок, непохожий ни на один, который мы слышали ранее, донесся до нас, и мы поспешили к открытому окну.
И мы увидели, онемев от изумления, что за то время, которое мы «вступали в контакт», наша улица, ведущая к Яузе, преобразилась. Исчезли все приметы жизни нынешней, и телефонная будка у угла того дома, в котором был рыбный магазин, превратилась в высокую афишную тумбу, и на тумбе пестрели афиши с названиями фильмов и спектаклей, часть которых мы вообще не знали. А та часть названий, что была нам знакома — это были названия фильмов несусветной давности. Фильмов, премьера которых состоялась тридцать, если не сорок, лет назад. Вроде, «Потомок Чингис-Хана» там был, и «Огни большого города» Чарли Чаплина… И вот по этой изменившейся улице проехал и притормозил, гуднув, черный «паккард» образца тридцатых годов, с угловатой кабинкой, с вытянутым капотом, с литой крылатой фигуркой на этом капоте, и из «паккарда» вылез человек в пиджаке старомодного покроя и стал озираться…
У нас дыхание перехватило. Неужели наш контакт повлиял на все таким образом, что нас перенесло далеко в прошлое?
И тут раздался голос, усиленный динамиком:
— Стоп! Еще один дубль!
Да, на нашей улице часто снимали фильмы о событиях и временах, ставших пусть близкой, но историей, потому что облик нашей улицы десятилетиями практически не менялся.
И потом полдня киношники повторяли одну и ту же сцену, снимая дубль за дублем. Но мы, уже зная, что это кино, все равно не могли избавиться от ощущения, что перед нами вновь и вновь оживает один и тот же кусочек настоящего времени. Мы стояли — и смотрели, смотрели…
К вечеру киношники уехали, и афишную тумбу убрали. Она оказалась пустотелой, половинчатой, сделанной из фанеры, всего лишь замаскировавшей телефонную будку.
Я прикрыл глаза. Под веками заплясали расплывчатые солнечные пятна.
Да, вот это настоящее чудо, которое сейчас со мной произошло. Чудо сохраненного времени, ощущения сохраненного времени. Все мое было со мной и во мне.
И мне хотелось поделиться этим чудом с ребятами, так жадно ждущими, подарить им по кусочку сохраненного времени.
Не открывая глаз, я медленно произнес:
Я медленно открыл глаза. Ребята глядели на меня, потрясенные по-настоящему.
— Что это?.. — слабым голосом спросила Саша.
— Не знаю, — ответил я. — Само пришло в голову и само вырвалось, даже не пойму, как это получилось.
Их глаза сияли.
— Вот именно, получилось! — сказал Колька. — У нас все получилось!
— И теперь все сбудется, чего мы хотели! — подхватила Саша. — То есть, сбудется так, как нужно, а не вкривь и вкось! И мы все найдем, все отгадки, и…
Она примолкла, не в силах подобрать слова.
— Что-то будет, что-то изменится, — сказал я. — А может, уже изменилось? Выгляните в окно, на всякий случай.
Они выбежали на балкон — и в ту же секунду будто гром грянул.
Медные звуки духового оркестра поплыли над городом.
Я тоже поспешил на балкон.
По улице двигался военный оркестр, и оркестранты были облачены в форму русской армии начала девятнадцатого века. Яркие мундиры, кивера и треуголки… А параллельно оркестру медленно полз грузовик с открытой платформой, на нем стоял кинооператор с камерой, а возле кинооператора — режиссер, склонившийся к уху кинооператора и яростно дававший ему какие-то указания, время от времени взмахивая руками…
— Фильм! — проговорил потрясенный Колька. — В нашем городе фильм снимают! Никогда такого не было!
— Это тоже мы сделали, да? — Саша посмотрела на меня.
— Да, — кивнул я. — Думаю, и это сделали мы.
Ребята во все глаза смотрели на то, что, как им верилось, они сами сотворили, соткали из воздуха.
Три раза прошел оркестр, потом съемки были прекращены, и сразу стало тихо-тихо, оглушающе тихо.
— Пойдемте, я вас мороженым угощу, — сказал я.
Ребята с радостью согласились.
Кроме ресторана, в гостинице было небольшое кафе, где можно было взять кофе, соки, мороженое и легкие закуски. В это кафе мы и спустились.
В этом кафе нас и нашла где-то через полчаса Татьяна Валентиновна.
— Вот вы где!.. — она поглядела на племянницу. — Ты-то как тут оказалась?
— Познакомились, — сказал я. — Она ж афиши о моем выступлении развешивала… Не хотите присоединиться?
— Нет, — сказала она. — Наоборот, я хотела пригласить вас в библиотеку.
— Что-то случилось?
— Да! Нашлись шестнадцать недостащих книг!
— Нашлись? Где и как?
— Самым чудесным образом.
— И «Парсифаль»?..
— Да, и «Парсифаль», и Юнг… Но насчет «Парсифаля» я разочарована. Все тот же набор стандартных средневековых легенд. Разве что, интересно, что история Грааля изложена в издании Новикова не только по фон Эшенбаху, но и с использованием более ранней поэмы Кретьена де Труа. Однако ж, и Кретьен де Труа утверждал, что чаша Грааля была сделана из цельного изумруда — что абсолютно неисторично и является классическим вымыслом рыцарственной эпохи трубадуров… Так что здесь — мимо.
— Но сама находка…
— Да, сама находка. Она бесценна, согласна. Но я сделала находку, не менее важную. Представляете, я решила проверить отдел рукописей по сельскому хозяйству. У меня, за все эти годы, руки не доходили его разобрать, потому что в основном он состоит из рукописей местных мичуринцев и лысенковцев, абсолютно кошмарных и антинаучных. Это в сороковых годах велели принимать на хранение все эти рукописи местных самоучек-агрономов, потому что, мол, народ велик и каждый, руководствуясь передовыми теориями Лысенко, может сделать бесценные открытия, которые потомство поймет по достоинству. Я как разок заглянула в этот хлам, так и махнула рукой. Пусть живет. Свидетельство эпохи, все-таки. Но возиться с ним — себя презирать. Но этой ночью я его разобрала и дошла до дореволюционных архивов…
— И нашли рукописи Болотова? — спросил я.
— Нет. Нашла переписку Блока со знаменитым агрономом, приехавшим работать в то время в наши края, а с Блоком знакомым по Петербургу, где, видимо, он и начал Блока консультировать. Блок интересовался у него чисто сельскохозяйственными теориями Болотова, в которых, естественно, не специалисту разобраться до конца не очень просто, и интересовался, как сельскохозяйственные воззрения Болотова влияли на его философию вообще. В том числе, и на те стороны его философии, которые совпадали с философией Болотова!..
— Да, — сказал я. — Любой клочок бумаги с записью Блока — это сокровище. А тут целая переписка…
— Вот я и приглашаю вас поглядеть. Пошли?
— Пошли, — живо согласился я, и ребята тоже.
И мы пошли в библиотеку. На улице, когда мы немного отстали от задумавшейся Татьяны, Саша дернула меня за рукав и прошептала:
— Ведь это все мы сделали, верно?
— Да, — ответил я. — Это сделали мы.
ДНЕВНИК САШИ КОРМЧЕВОЙ (5)
…Ох, и намучились мы с этими стихами. Но ничего не поделаешь, подготовиться надо на все сто. Что такое внутреннние рифмы и аллитерации, мне удалось втолковать Кольке, но это не значит, что придумывать стало легче. Колька так извелся, что в конце концов беситься начал и дурака валять.
— «Желудь желтый», — бормочу я. — Какая есть рифма к слову «Желтый».
— «Траволта»! — бухает Колька. — «Желудь желтый, желудь желтый, В один фильм попал с Траволтой!»
— Да пошел ты! — огрызнулась я.