Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 98)

И двух Иргизов луговых, И тихо-струйного, привольного Сызрана, И всех и больших и меньших, Несметных данников и данниц величавой, Державной северной реки, Приветы я принес тебе!.. Теки со славой, Князь многих рек, светло теки! Блистай, красуйся, Рейн! Да ни грозы военной, Ни песен радостных врага Не слышишь вечно ты; да мир благословенный Твои покоит берега! Да сладостно, на них мечтая и гуляя, В тени раскидистых ветвей, Целуются любовь и юность удалая При звоне синих хрусталей!

Да, Волга все равно лучше… Но какой привет и Германии, и всей Европе, всему лучшему в ее культуре, истории, на ее пространствах. После этого Языков мог сколько угодно писать, в послании к Гоголю например, ироничные строки, за которые его тем яростнее стремились причислить к оголтелым националистам и врагам всего передового, —

Отрады нет. Одна отрада, Когда перед моим окном, Площадку гладким хрусталём Оледенит година хлада: Отрада мне тогда глядеть, Как немец скользкою дорогой Идёт с подскоком, жидконогой, — И бац да бац на гололедь!

– но здесь опять возвращение к давней мысли и давнему недоумению, что же и почему Европа вползает в ничтожество после своих свершений; и здесь, как ни странно, Языков (скорее всего, того не зная) в очередной раз полностью солидаризируется с Чаадаевым, который неоднократно писал и разъяснял, что России надо брать пример с великой Европы прошлых веков, когда Россия была в ничтожестве, а Европа расцветала; теперь же, когда Европа все больше сползает в распад и ничтожество, и неважно, когда это станет очевидно, через сто, двести или триста лет, России предстоит взять на себя главную роль, потому что лишь ее путь ведет к истинному величию… Все равно, как бы Языков ни относился к «немчуре» (и здесь еще раз надо осознать, что «немчура» для Языкова не национальность, а некое общее явление, от принадлежности к той или иной нации, может, сколько-то и зависящее, но не слишком), мы снова и снова будем повторять – как заклинание, как призыв и мольбу, с надеждой и верой, вечное и неизбывное:

Блистай, красуйся, Рейн! Да ни грозы военной, Ни песен радостных врага Не слышишь вечно ты; да мир благословенный Твои покоит берега! Да сладостно, на них мечтая и гуляя, В тени раскидистых ветвей, Целуются любовь и юность удалая При звоне синих хрусталей!

Не сбылось, к сожалению, пожелание Языкова. Берега Рейна повидали такое, что страшно вспомнить. Так же, как и берега Волги, от которой Языков передал Рейну столь пламенный привет. Но, все равно, остается надежда на будущее, на то, что братство рек, воспетое Языковым, станет и братством людей.

Вот оно, то, что мы уже обозначали – чтобы далеко не ходить в поисках определений – заезженным до боли, почти до неприличия термином «всемирная отзывчивость». Языков поднимается наконец к этой всемирной отзывчивости не умозрительно, не теоретически, потому что так надо, а всем сердцем. И поднимается тогда, когда через Гоголя, через искры, высеченные началом дружбы с ним, его стих по-новому обретает разговорную, почти простецкую интонацию, когда на глубинном фундаменте «никчемного и незаметного» находит себе опору, такую же, как у Гоголя в «Шинели», «Старосветских помещиках»… Да где угодно, вплоть до «Мертвых душ».

Очень интересно письмо Языкова из Ниццы Василию Андреевичу Елагину – младшему брату, по матери, Петра и Ивана Киреевских.

Отправлено 2 (по европейскому стилю 14) апреля 1840 года:

«Достойно и праведно благодарю Вас за письмо Ваше и паче за Ваше воспоминание обо мне: оно освежает, услаждает и утешает вялую, горькую и горемычную жизнь мою под веселым небом юга, в стороне лимонов, олив и лавров и в виду средиземных вод, которые мне уже давно наскучили, как лекарственные. Нетерпеливо жду письма от Петра Васильевича вместе с известием о начале печатания песен: боюсь, чтоб он вовсе их не бросил, углубившись еще и в мир византийский. Как жаль мне, что я теперь не в Москве, что не слышу этих жарких и коренных споров о предметах важных! Воображаю А. И. Тургенева защищающимся от наших подвижников! На Петра Васильевича надеюсь, что он препобеждает своих противников: я видел меч его, я уверен, что он уже достал себе и щит веры, и камень веры, и пращицу духовную, да отражает и поражает ими латинство и лютерство!

Кстати, получили ли Вы посылку из Ганау? Ее обещал отправить к Вам Копп; это было еще в июле прошлого года, Копп надеялся отдать ее кому-нибудь из русских, его посещающих на возвратном пути восвояси. Жаль, ежели он не нашел верной оказии: эта посылка Вас бы порадовала! Впрочем, она-таки не пропадет: я буду в Ганау в июле, отсюда, накупавшись в волнах морских, отправлюсь опять в Гаштейн, а оттуда опять к Дицу. Мельгунов съездит [?] со мною в Гаштейн: это меня утешает, а там, в Ганау, я как дома, – почти… В Италии мне скучнее, нежели в неметчине, и я то и дело раскаиваюсь, что забрался в эту даль: лекаря здесь дрянные, народ подлый, мерзкий и нищий, скука да и только! Стихи на ум нейдут, когда и соберусь писать – все это не так, как бы на Руси! Жду не дождусь, когда в обратный путь: здоровья, видно, мне уже и во сне не видать, хоть бы домой…

Радуюсь, что Баратынский и Хомяков не оставляют лир своих: не то бы наш Парнас двинулся, как обоз, в котором тысячи немощных калек. Где теперь Баратынский? Если в Москве, то кланяйтесь ему от меня: ведь он, кажется, ездил в Крым!

Прощайте. Будьте здоровы, не ездите на пугливых и бурных лошадях и не встречайтесь с писательницами [?].

Ваш Н. Языков.

Алексею Андреевичу мое почтение. Когда соберусь с силами, напишу к нему послание с вод морских о моей жизни заморской. Меченосцу [то бишь, Петру Киреевскому, главному и непримиримому воителю со станом «западников»] жму руку. Всем Вашим мой поклон. Что же И. В. Киреевский и его повести и пр. дела литературные?»

Потрясающе! Можно сказать, Языков переживает собственную «Болдинскую осень», написано столько и такого уровня, что когда и успел-то, а «В Италии мне скучнее, нежели в неметчине, и я то и дело раскаиваюсь, что забрался в эту даль: лекаря здесь дрянные, народ подлый, мерзкий и нищий, скука да и только! Стихи на ум нейдут, когда и соберусь писать – все это не так, как бы на Руси! Жду не дождусь, когда в обратный путь: здоровья, видно, мне уже и во сне не видать, хоть бы домой…» Да, со здоровьем все хуже, но если то, что сделал Языков, называется «стихи на ум нейдут» и никак он не «соберется писать», то что же понимает он под истинным приливом творческих сил? А как он воспел море у берегов Ниццы, ее пейзажи… «Морская тоня», «Буря», «Морское купание»; да и поглядите, как в послании Каролине Павловой Ницца описана – столько искреннего, сердечного любования краем, где «воздух сладостный как мед»; а «народ подлый, мерзкий и нищий» изображен с большим сочувствием, с пониманием тяжести их опасного труда:

…Что ж ты, дало ль, сине море Рыбакам хоть на вино?

– И скорее звучит осуждение «чистой» публики, богатых отдыхающих с разных концов света:

…Видом моря любоваться Собралась толпа гостей. Ей мешают наслаждаться Рыбаки: бегут за ней, И канючат, денег просят, — Беднякам из бездны вод Сети длинные приносят Непитательный доход!

Скажем, прямая противоположность Тютчеву, у которого все наоборот: в письмах и личных высказываниях Ницца для него благословенный край, а в знаменитом стихотворении «О, этот юг! О, эта Ницца…» та же Ницца внутренне отторгается, предстает обителью внутренней боли и страдания.

Один этот пример может подчеркнуть и подтвердить то, о чем мы говорили: отношение Тютчева к поэзии противоположно по внутреннему посылу отношению Пушкина и Языкова, и потому для Пушкина Языков был так дорог, а Тютчева он в целом не принял.

А между тем…

Языков покинул Ниццу, вернулся в Германию, с Гоголем он в самой активной переписке… незаметно наступает 1841 год.

Год во многом переломный.

Просто перечислим вкратце, что в этот год произошло.

Смерть Лермонтова.

В России запущена первая железная дорога – между Петербургом и Царским Селом.

Императорским указом основана государственная система сберегательных касс для самых широких слоев населения – то, что теперь называется Сбербанк.

В Россию завезена карточная игра преферанс, сразу обретающая миллионы поклонников. Ей посвящают стихи, в несколько месяцев рождаются преферансные мифы и легенды.