Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 94)
«Прервать эти мысли», как мы знаем, не удалось.
Много споров было о том, что в отношении Гоголя к Николаю и Екатерине было причиной, а что следствием. То ли он сразу и бесповоротно влюбился в Екатерину Михайловну, любовью смиренной и ничего не просящей, прямо-таки евангельской, и часть этой любви перенес на ее брата, то ли он, давно и до глубины души полюбив Языкова как поэта, готов был полюбить его и как человека – и на близких Языкова эту любовь распространить; а после смерти Николая Михайловича Екатерина Михайловна стала для Гоголя единственным земным кусочком ее брата, единственной его частью, еще присутствующей рядом и не дающей совсем потеряться…
Это споры того же рода, как споры, что было раньше, курица или яйцо. Скорей, все вместе сходилось в очень сложной психике Гоголя. Впрочем, извиняюсь: психика любого человека не менее сложна, и в ней несовместимые вселенные могут вполне совместимо сосуществовать так, что из их взаимодействия рождаются пространства и дороги в тысячу измерений, и когда мы подходим к ним с трехмерной нашей меркой, то любые замеры правды нам не откроют, они лишь успокоят нас, что, да, мы в чем-то разобрались. Но когда речь идет о гении, еще и созидающем такие свои миры, которые становятся достоверней обыденности для миллионов других людей – тут, конечно, мы имеем право говорить о каких-то совсем особых путях сознания.
Как бы то ни было. В отзывах Екатерины Михайловны Хомяковой-Языковой звучит еще один важный момент: Гоголь, по-своему, так же простодушен, как Пушкин и Языков. Простодушие их объединяет – когда они дают ему волю. Ведь если Пушкин рассматривает его как очень ценное свойство, то и Языков, и Гоголь пытаются его периодически вглубь загнать, застеснявшись его или устыдившись – как кому больше нравится.
«Только мы двое понимаем, какое духовное наследие оставил Пушкин и как его сберечь», – приблизительно так можно обозначить основы их привязанности друг к другу, которая будет лишь крепнуть с каждым годом.
Можно, конечно, найти объяснение грубее и проще. Ключевский записал, в своих набросках статьи о Гоголе: «Гоголь, при всем своем несомненном гении, был истинно велик только тогда, когда его поддерживал и направлял европеец Пушкин».
Да, все мы знаем: «Ревизор», «Мертвые души» – все подсказано Пушкиным. А сколько обсуждений с Пушкиным и «Петербургских повестей», и «Миргорода», да и многое другое… Павел Анненков в своих воспоминаниях описывал это так:
Здесь, конечно, Анненков принял шутку Пушкина за чистую монету, где-то и в чем-то даже за обиду под видом шутки, а чтобы как-то смягчить пушкинскую жесткость и докопаться до потаенного смысла пушкинских слов, приплел и «глубокое слово», и «неписанные права общественного деятеля» (?), и, главное, гоголевские «хитрости»: мол, если кого-то Гоголь и обманывал, и обирал, и водил за нос, то «с жаром искренней любви».
Об эти «хитрости» мы и спотыкаемся. Гоголь любил розыгрыши, в этих розыгрышах он мог быть даже мстителен, чтобы не сказать больше (вспомним, как он отомстил княгине Зинаиде Волконской, ставшей к тому времени по-неофитски ревностной католичкой, которая всюду трубила, что в последний момент перед смертью Иосифа Вельегорского успела шепнуть ему несколько настолько убедительных слов, что Иосиф дал понять, что принимает католичество и умирает католиком – Гоголь был этим очень возмущен, тем более что он-то сам принимал последний вздох Иосифа: когда после этого Зинаида Волконская попросила его о благотворительном чтении «Ревизора» в ее римском дворце, и народу набилось полным-полно, зная, что Гоголь замечательный чтец, Гоголь стал читать таким заунывным тоном дьячка, что распугал всю публику и благотворительный сбор провалился), но достаточно одних свидетельств Екатерины Хомяковой, чтобы понять: Гоголь был «прост» с теми, для кого не боялся открыть свой внутренний мир. В 1842 году он пишет Языкову о его сестре и ее муже: «Я их люблю, у них я отдыхаю душой».
Не было никакой «дележки» ни между Пушкиным и Гоголем, ни между Пушкиным и Языковым, ни между Языковым и Гоголем. Происходило взаимное обогащение – да, порой и на фоне резких противоречий, особенно между Пушкиным и Языковым, но, как мы видели, не было бы этих противоречий – не было бы и свершений, которые рождались из этих столкновений противоположностей; не было бы искр, зажигающих священный огонь.
Все это к вопросу о том, «кто кому должен», если принимать высказывание Ключевского вне контекста, в который это высказывание вписано. Иногда такое впечатление, что Гоголь поделился силами с Языковым – настолько мощный взлет Языкова начинается сразу после их встречи. А Гоголю писать все труднее и труднее? Как сказать. В 1841 году выходит новый, окончательный вариант «Тараса Бульбы». Повесть переработана так, что диву даешься, начиная сравнивать с первым вариантом (который Пушкин успел прочесть). Если первый вариант «несомненно гениален», то второй «истинно велик». И ведь вся основная переработка совершается после начала общения с Языковым, постепенно перерастающего в постоянные и теснейшие контакты с ним.
А Языков практически сразу после первой встречи с Гоголем отбывает в Ниццу – к пребывающей в трауре семье Вильегорских. Невозможно представить, чтобы этот переезд произошел без влияния – либо воздействия – Гоголя. Конечно, на окончательное решение Языкова, который вплоть до этого о переезде в Ниццу и не задумывался и собирался провести наступающую зиму в Ганау, где проверенное лечение и проверенные врачи, которым он доверяет, могло повлиять и воспоминание о Воейковой, о том, что именно в Ницце она умерла, и желание поклониться месту ее смерти, самому дому, где она провела последние дни и скончалась, наверняка было достаточно сильным. Но слишком все сходится: Гоголь, очень волнующийся, как семья его близких друзей переживет трагедию, если рядом не будет какой-то отдушины, какого-нибудь милого им человека из России, его трехдневное теснейшее общение с Языковым и резкая смена планов Языкова на зиму.
И происходит нечто необычайное – в Ницце происходит такой расцвет творчества Языкова, которого давно не бывало.
Конечно, расцвет этот приходит не вдруг. Еще до переезда в Ниццу написаны две удивительные «Элегии» 1839 года, «Толпа ли девочек, крикливая, живая…» и «Здесь горы с двух сторон стоят, как две стены…», но и они – лишь предвестие того, что будет создано в Ницце.
Просто если перечислить то, что несомненно относится к вершинам – «Малага», «Ундина», «Иоганнисберг», «Буря», «К Рейну»… А еще целый ряд стихотворений, две полушутливых полуавтобиографических поэмы в драматической форме, «Встреча Нового года» и «Странный случай», поэму-«Быль» «Сержант Сурмин»…
Насчет поэм – разговор особый. Языков отказывается от своих прежних стремлений создать нечто возвышенное, романтическое, героическое, желательно на основе древней истории, и обращается к тому, что скорей всего стоит называть «житейские анекдоты». В двух драматических сценках он живописует молодежные гулянки недавних – а может, и «вечных» – студентов, давая своим персонажам намеренно приниженные имена: Скачков, Дрянской, Хворов… Сюжеты предельно просты: в первой сценке, «Встреча Нового года», друзья потрясены известием о смерти их близкого друга Кубенского, и вдруг он является живой и здоровый: сплетница матушка-Москва сперва превратила его простуду в серьезную болезнь, а затем и вовсе его похоронила. Во второй сценке, «Странный случай», Власьев ждет в немецком трактире на пересадочной станции, где лошадей меняют, сосватанную ему тетушками невесту с ее семьей – и упускает ее, приняв за англичанку.
Трех персонажей наделяет Языков автобиографическими чертами: Скачкова, Власьева и Пронского. Во второй сценке, где действуют только Скачков и Власьев, Власьев становится наиболее автобиографичным. Он мечтает вернуться в Россию, но продолжает лечиться в Европах, хотя и чувствует себя намного лучше:
…Власьев
Скачков
Власьев
Скачков
Но и Пронский в этой сцене проходит за кадром – друзья говорят о нем то, что часто говорили о Языкове: