Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 96)

Такое вполне нашло бы место у Гоголя – и в «Петербургских повестях», и в «Мертвых душах», и в «Ревизоре», а уж в маленьких драматических набросках – тем более.

Языков тоже начинает работать на «смешении жанров», «смешении родов в литературе». Сколько писалось и говорилось о том, что если «Евгений Онегин» – «роман в стихах» (не поэма, а роман в стихах – «дьявольская разница!», как отмечал сам Пушкин), то «Мертвые души» – «поэма» в прозе, и в этой перекличке, в этом встречном движении есть глубочайший смысл.

Языков тоже присоединяется к этой перекличке. И присоединяется – сразу после личного знакомства с Гоголем: будто, услышав наконец живой голос Гоголя, услышав живые интонации, с которыми Гоголь читает и собственные произведения, и стихи любимых поэтов – Пушкина и самого Языкова прежде всего – Языков улавливает то, что прежде ему уловить не давалось. Он, может, и чувствовал, что только через соединение прежде несоединимого он выйдет на новой поэтический уровень, но понимание было скорей умозрительным, не было ответа и ощущения, как это сделать. Встреча с Гоголем дарит ему это как.

При всем при том, вы согласитесь, наверное, что эти две жанровые сценки не относятся к высотам Языковского творчества. Да, Языков добился в них разговорной интонации, в чем-то и нового уровня естественности, но даже по процитированным кусочкам можно заметить, что эта разговорная интонация на данном, первом этапе ее освоения потребовала своих жертв, она порой приводит к некоторой неряшливости стиха, к потере насыщенности стиха глубиной и звуком, при всех несомненных удачах и ряде блестящих мест. Они, сценки эти – блестящее обещание, открытие новых перспектив, но на эти перспективы еще надо работать и работать. Окно распахнуто, впустили свежий воздух, Теперь надо надышаться этим воздухом так, чтобы легкие к нему привыкли, чтобы перестать его замечать, просто живя с ним.

И легкие привыкают очень быстро. «Сержант Сурмин» – вещь, которую многие считают лучшей из крупных вещей Языкова. Правда, есть еще «Липы»… Но к «Липам» мы чуть позже подойдем. Незатейливый рассказ про то, как князь Потемкин отучил подающего большие надежды сержанта Сурмина от игры в карты – от страсти, которая грозила погубить и его будущее, и его блестящие дарования и саму его жизнь – льется и естественно и гармонично, за счет самой гармонии стиха наполняя поэму тем глубоким смыслом, далеко выходящим за рамки сюжета, которым наполнены лучшие из подобных неприхотливых историй, от «Графа Нулина» до «Старосветских помещиков».

Был у меня приятель, мой сосед, Старик почти семидесяти лет, Старик, каких весьма немного ныне, Здоровый; он давно уж заплатил Свой долг отчизне: в гвардии служил Еще при матушке Екатерине, При Павле, он с Суворовым ходил Противу галлов. Мой сосед любил Поговорить – и говорил прекрасно — О прошлом веке, жарко, даже страстно! Ко мне в деревню, по воскресным дням, Он приезжал; не скучно было нам!..

Рассказ пошел, каждое слово на своем месте, иголочки не просунешь, подшивать и подштопывать нечего, просто хочется читать – или слушать – дальше и дальше.

И эту же разговорную интонацию, естественное сочетание вдоха и выдоха, Языков обретает и в работе над всем великим – да, не побоюсь этого слова! – поэтическим циклом, создаваемым в Ницце. Вроде, все то же самое, что в его более ранних элегиях и посланиях, и напор, и энергия, и запальчивое словообразование, создание собственных неологизмов, что потом возьмут у Языкова и футуристы, Хлебников с Маяковским, и, как ни странно, акмеисты – в огромной мере. То, да не то. Раньше все было несколько по отдельности. Где веселье и молодой задор – там веселье и молодой задор, где тоска или любовные страдания – там тоска, редко-редко они соединялись. Здесь же – как в жизни, где все переплетено; можно было бы сказать, что многоузорчатая ткань соткана, но в этом образе проступает оттенок видимой рукотворности, искусственности, той мастеровитости, которой следует восхищаться как творением определенных рук, а не самой природы – у Языкова же нам не до восхищения, мы с головой погружаемся в саму природу, в мир мыслей и чувств, на тончайшей грани между рукотворным и нерукотворным запечатленных. Даже когда речь идет о литературном произведении, как в «Ундине». Настолько цельная эта вещь, что и ее стоит привести целиком, избавляя читателя от необходимости сделать всего-то, может, один-два шага до книжных полок:

Когда невесело осенний день взойдёт И хмурится; когда и дождик ливмя льёт, И снег летит, как пух, и окна залепляет; Когда камин уже гудит и озаряет Янтарным пламенем смиренный твой приют, И у тебя тепло; а твой любимый труд, — От скуки и тоски заступник твой надежной, А тихая мечта, милее девы нежной, Привыкшая тебя ласкать и утешать, Уединения краса и благодать, Чуждаются тебя; бездейственно и сонно Идёт за часом час, и ты неугомонно Кручинишься: тогда будь дома и один, Стола не уставляй богатством рейнских вин, И жжёнки из вина, из сахару да рому Ты не вари: с неё бывает много грому; И не зови твоих товарищей-друзей Пображничать с тобой до утренних лучей: Друзья, они придут и шумно запируют, Состукнут чаши в лад, тебя наименуют, И песню запоют во славу лучших лет; Развеселишься ты, а может быть и нет: Случалося, что хмель усиливал кручину! Их не зови; читай Жуковского «Ундину»: Она тебя займёт и освежит; ты в ней Отраду верную найдёшь себе скорей. Ты будешь полон сил и тишины высокой, Каких не даст тебе ни твой разгул широкой, Ни песня юности, ни чаш заздравный звон, И был твой грустный день, как быстролётный сон!

Не менее пленителен и «Иоганнисберг», который Языков ласково и по-домашнему, по-родственному именует «Ивановой горой», дословно переводя название, и где в совсем ином ключе, умудренном, спокойном и высоком, дана хмельная тема:

…Одна из этих гор, она по Рейну справа, Вдали от берегов, но с волн его видна, Иванова гора, достойно почтена Всех выше славою: на ней растет и зреет Вино первейшее; пред тем вином бледнеет Краса всех прочих вин, как звезды пред луной. О! дивное вино! Струею золотой Оно бежит в стакан не пенно, не игриво, Но важно, весело, величественно, живо… …Там, там у рейнских вод, под липою зеленой Такая благодать, что внук его ученый Желал бы на свои студентские пиры, Хоть изредка, вина с Ивановой горы.

И после этого – от частного к общему – рождается песнь всему Рейну в целом. Великая и вдохновенная песнь! В ней целый оркестр звучит, от колоколов до колокольчиков, от органа до скрипок пикколо; и звук, и мысль, всё захватывает и действительно будто по полноводным течениям всех разом великих рек несет:

Я видел, как бегут твои зелены волны: