Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 92)

Как немец скользкою дорогой Идёт с подскоком, жидконогой, — И бац да бац на гололедь! Красноречивая картина Для русских глаз! Люблю её! Но ведь томление моё Пройдёт же – и меня чужбина Отпустит на святую Русь! О! я, как плаватель, спасенной От бурь и бездны треволненной, Счастлив и радостен явлюсь В Москву, что в пристань. Дай мне руку! Пора мне дома отдохнуть; Я перекочкал трудный путь, Перетерпел тоску и скуку Тяжёлых лет в краю чужом! Зато смотри: гляжу героем; Давай же, брат, собща устроим Себе приют и заживём!

1841 Ганау

К.К. Павловой

В те дни, когда мечты блистательно и живо В моей кипели голове, И молодость мою поканчивал гульливо Я в белокаменной Москве, У Красных у ворот, в республике, привольной Науке, сердцу и уму, И упоениям веселости застольной, И песнопенью моему; В те дни, когда мою студенческую славу Я оправдал при звоне чаш, В те дни, поэт я был, по долгу и по праву, По преимуществу был ваш; И воспевал я вас, и вы благоволили Веселым юноши стихам: Зане тогда сильны и сладкозвучны были Мои стихи: спасибо вам! И нынче я, когда прошло, как сновиденье, Мое былое, все сполна, И мне одна тоска, одно долготерпенье: В мои крутые времена Я вас приветствовал стихами: вы прекрасной Ответ мне дали, и ответ Восстановительный! Итак я не напрасно Еще гляжу на божий свет: Еще сияет мне любезно, как бывало, Благословенная звезда, Звезда поэзии. О, мне и горя мало! Мне хорошо, я хоть куда!

Март 1841, Ганау

…И тут самое время вспомнить – начинаем закольцовывать тему, как я в начале и обещал – последнее письмо Гоголя к Языкову, приведенное уже на первых страницах и многими наверняка со тщанием прочитанное, такая трагическая подоплека за этим письмом. Сейчас, когда мы о Языкове знаем неизмеримо больше, неужели это письмо не зазвучит совсем по-другому – и не раскроет те смыслы, которые нам поначалу были где-то недоступны, а где-то и попросту отвергаемы? Просто вчитайтесь еще раз.

Гоголь – Языкову, 8(20) января 1847, из Неаполя: Языков уже почти месяц, как скончался, но Гоголь этого еще не знает.

«Неаполь. Генваря 20.

Я давно уже не имею от тебя писем. Ты меня совсем позабыл. Вновь приступаю к тебе с просьбою: все сказать мне по прочтении книги моей, что ни будет у тебя на душе, не смягчая ничего и не услащивая ничего, а я тебе за это буду в большой потом пригоде. А если у тебя окажется побуждение к благотворению, которое ты, по доброте своей, оказывал мне доселе (я разумею здесь пересылку всякого рода книг), то вот тебе и другая просьба: пришли мне в Неаполь следующие книги: во-первых, летописи Нестора, изданные Археографическою комиссиею, которых я просил и прежде, но не

получил, и, в pendant [в дополнение] к ним, «Царские выходы»; во-вторых, «Народные праздники» Снегирева и, в pendant к ним, «Русские в своих пословицах» его же. Эти книги мне теперь весьма нужны, дабы окунуться покрепче в коренной русский дух. Но прощай; обнимаю тебя. Пожалуйста, не забывай меня письмами…»

Гоголь обрушился на Языкова как ураган – и Языков, потрясенный и смятенный, сперва попытался смятение и растерянность спрятать за легкой иронией; что, впрочем, не слишком ему удалось. Отшутившись братьям, что Гоголь ворвался, чтобы рассказывать о своих многочисленных болезнях, будто Языков – врач или самое доверенное лицо, он потом признал, что перед человеческим теплом и обаянием Гоголя не смог устоять.

А Гоголь помчался – сорвался – в Ганау, чтобы наконец лично познакомиться с Языковым, поскольку надеялся, что начало дружбы с давно любимым им поэтом, любимцем Пушкина (а это для Гоголя святое) поможет ему пережить глубочайшую личную трагедию: смерть очень близкого ему человека.

Дружный с семьей Вильегорских, Гоголь особенно близко сошелся с Иосифом Вильегорским, сыном знаменитого в то время композитора и государственного деятеля графа Михаила Юрьевича Вильегорского (Шуман называл Вильегорского «гениальным дилетантом», поэт Веневитинов именовал его салон «академией музыкального вкуса»), талантливым, обаятельным и добросердечным молодым человеком; замечательным человеком во всех отношениях, если судить по воспоминаниям. Несмотря на краткую жизнь и на то, что ничего «выдающегося» он сделать не успел, он удостоен огромных кусков воспоминаниях современников и даже нескольких отдельных книг. К двадцати двум годам он уже болен неизлечимой чахоткой. Гоголь и Михаил Юрьевич вывозят его в Рим, лелея последние надежды. Мать Иосифа, жена Михаила Юрьевича Луиза Карловна, и его сестры ждут их на своей вилле в Ницце. Гоголь неотлучно пребывает с Иосифом до его последнего вздоха. Вот как сам Гоголь описывал это в письмах и в «Ночах на вилле»:

«…Я теперь очень и слишком занят моим больным, Вильегорским, сижу над ним ночи без сна и ловлю все его мановения. Есть святые услуги дружбы, и я должен теперь их исполнить…» (письмо к Погодину)

«Он не любил и не ложился вовсе в постель. Он предпочитал свои кресла и то же самое свое сидячее положение. В ту ночь ему доктор велел отдохнуть. Он приподнялся неохотно и, опираясь на мое плечо, шел к своей постели…

…ко мне возвратился летучий, свежий отрывок моего юношеского времени, когда молодая душа ищет дружбы и братства между молодыми своими сверстниками и дружбы решительно юношеской, полной милых, почти младенческих мелочей и наперерыв оказываемых знаков нежной привязанности; когда сладко смотреть очами в очи, когда весь готов на пожертвования, часто даже вовсе ненужные. И все эти чувства сладкие, молодые, свежие возвратились ко мне. Боже! зачем? Я глядел на тебя, милый мой цвет. Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целым десятком, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь?» («Ночи на вилле»)

«…Я похоронил на днях моего друга, которого мне дала судьба в то время, в ту эпоху жизни, когда друзья уже не даются. Я говорю о моем Иосифе Вильегорском. Мы давно были привязаны друг к другу, давно уважали друг друга, но сошлись тесно, неразрывно и решительно братски только, увы! во время его болезни. Ты не можешь себе представить, до какой степени была это благородно-высокая, младенчески-ясная душа. Ум, и талант, и вкус, соединенные с такою строгою основательностью, с таким твердым и мужественным характером, – это явление, редко повторяющееся между людьми. И все было у него на двадцать третьем году возраста. И при твердости характера, при стремлении действовать полезно и великодушно такая девственная чистота чувств! И прекрасное должно было погибнуть, как гибнет все прекрасное у нас на Руси.» (письмо к Данилевскому)

Тут Гоголю предстояли и новые испытания, душевно для него очень тяжкие. Он занимается вопросами погребения тела, он заботится о Михаиле Юрьевиче, совсем раздавленном смертью сына и неспособном на тот момент совершать хоть какие-то действия и движения, он сопровождает Вильегорского-старшего на пароходе в Марсель, неотлучно дежуря при нем; сам Вильегорский не в силах сообщить ждущим в Марселе жене и детям известие о смерти Иосифа, он не показывается им на глаза, и сообщить скорбную новость выпадает на долю Гоголя. Сцена последовала душераздирающая.

Иосиф Вильегорский умер 21 мая. До второй половины июня Гоголь – с семьей умершего друга. Когда он видит, что скорбь утраты хоть чуть-чуть поутихла и семья дальше справится без него, он срывается с места и едет… «в Мариенбад, подлечиться», как объясняет он сам. Но прежде всего он заезжает в Ганау, к Языкову, «проездом в Мариенбад», как объясняет он и поэту, прибыв 30 июня. Немножко странное это «проездом»: в Мариенбад можно было добраться короче, быстрее и легче, без крюка, в сторону Ганау. Такое впечатление что Гоголь, сотрясенный очередной потерей, испугался (можно использовать и современное словечко «закомплексовал»), что если он сейчас не познакомится наконец с Языковым, которым давно восхищается, но встретиться с которым почему-то робеет, то время будет упущено безвозвратно. Слишком много потерь приносят последние два года. На этом временном отрезке и недавняя смерть Пушкина, так и остающаяся для Гоголя свежей, незаживающей раной, и Денис Давыдов преставился ровно за месяц до смерти Иосифа Вильегорского, и многие, и многие еще… Смерть так прореживает мир вокруг, что сам мир для Гоголя начинает распадаться, привычное земное окружение перестает существовать. Отсюда и вопль, что «гибнет все прекрасное у нас на Руси!» Так надо поспешить соприкоснуться с тем прекрасным, которое еще не погибло.

Интересно, испытал ли Гоголь, войдя к Языкову, своеобразное чувство дежа вю? Он увидел немощного «тридцатишестилетнего старца», ничего похожего на «кровь с молоком», как характеризовали друзья и знакомые волжского здоровяка, и каким его изображали портреты, немного льстя ему – превращая излишнюю, так сказать, упитанность в благородную крепость тела, таким он и на известной всем его читателям литографии с портрета Хрипкова изображен… Он осунулся, тело исхудало, и лицо исхудало, глаза запали, резче обозначилась курносость, жиденькая торчащая бороденка появилась, и эта бороденка в сочетании со вздернутым носом и уже совсем не пухлыми щеками придает облику Языкова нечто от русского мастерового, подчеркнутая «русскость» такого нового облика могла бы даже показаться немного карикатурной, если бы не была столь трагичной.