Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 87)
Возможно, и шутка Пушкина про халаты направлена к той же цели: встряхнуть Языкова. Он будто подначивает: а ну-ка, прочти свою замечательную (и до сих пор неизданную – ни через какую цензуру не пройдет!) оду «К халату», тебе же есть, чем ответить:
Мол, не азиатчина, а одежда вдохновений!
И странно было бы, если бы Языков в ответ не припомнил Пушкину эти свои стихи – ведь, можно сказать, само напрашивается!
Пушкин читает озорного «Гусара», веселит братьев странствующими с ним отрывками из «Чиновника» Гоголя (будущего «Владимира Третьей Степени», так и не законченного). Языков так давно ждет «Балду», что просто невероятно, чтобы после «Гусара» он не попросил Пушкина прочесть эту сказку. Тогда ли заходит разговор о сказках вообще или через разговор о Катенине – но любой поворот на этот разговор выводит.
Пушкин шутит по поводу одновременного избрания в Академию его и Катенина. Языков высказывает то, что говорил всегда и всем – что он ценит Катенина за его силу и энергию, за подлинную временами народность, несмотря на его донельзя топорный стих, но почему Катенин так ополчился на Кальдерона? Как раз в Кальдероне есть та подлинная народность, которую ищет Катенин – скорей благодаря религиозным сюжетам, чем вопреки им – и нам неплохо бы научиться от него чувствовать дух своего народа; для создания современной сказки это необходимо, так же, как и сильное авторское начало. Кальдерон черпает из народной поэзии даже больше, чем Катенин в своих «Народных балладах».
Здесь возникает мотив, который мог прозвучать, а мог и не прозвучать во время этой посиделки, – мотив настолько важный, что в любом случае его обозначим: для Катенина, как мы уже видели, коснувшись его «Размышлений и разборов», религиозная составляющая любой народной поэзии – лишь надстройка, которая легко может быть устранена без ущерба для «силы и гениальности» целого (вспомним его отношение к псалмам, Ветхому Завету и т. д.); и лютую злобу у него вызывают те, кто – как Кальдерон и как ныне Языков – берутся утверждать, что религиозная составляющая – сущностная часть, порой фундамент, народного творчества, без которой народная поэзия будет неполноценной. Приведу довольно веское основание утверждать, что не только разговор о Катенине и Кальдероне шел в этом направлении, но и подобный мотив прозвучал: меньше чем через месяц после посиделки с братьями Языковыми, 27 октября того же 1833 года, Пушкин завершает поэму «Анджело», свой пересказ «Меры за меру» Шекспира, который Пушкин довольно сильно «кальдеронизирует». Например, намного гуще, чем у Шекспира, подчеркнута излюбленная кальдероновская тема, что «Жизнь есть сон»: Анджело, от всесильного властителя павший до камеры смертников а потом чудом спасенный и прощенный и обретший новое счастье, осознает бренность и легковесность каждого мига жизни много больше как испанец, чем как характер елизаветинской Англии. То, что степень «духовных», религиозных, чисто богословских вопросов в этой вещи значительно превышает обычную для Пушкина степень заинтересованности в этих вопросах, отмечали многие и почти одинаковыми словами. Хотя бы – в интернете на «Проза. ру» легко найти очень толковую работу Евгения Обухова-Петрика об «Анджело», в начале которой исследователь пишет: «она более других произведений Пушкина посвящена прямому разрешению богословских и нравственных вопросов и может именно потому и была не понята современниками и воспринята ими с неподдельным недоумением». Схожие, порой чуть ли не дословно, наблюдения можно найти и в комментариях к поэме в собраниях сочинений, и где угодно.
Пушкин, суммируя литературные и общественные споры того времени, нашел, как всегда, точку равновесия, гармоничное разрешение: в некотором смысле, «примирил» Шекспира (с его «истиной страстей») и Кальдерона (с его «богословием»)… Но это – тема для другой книги, а пока нас может интересовать одно: 30 сентября, когда Пушкин покидает Языково, «Анджело» еще вообще не существует, замысел поэмы «на нулевой отметке», 27 октября – она полностью завершена. Такой всплеск не мог произойти без очень мощного толчка, очень мощного творческого посыла. Где и с кем еще Пушкин мог так основательно обсуждать Кальдерона и его проблематику, да и «богословие», включая народное, в целом, как не с Николаем Языковым, который всегда охоч и о Кальдероне и о духовных стихах поговорить, – обсуждать в имении Языково, за обедом и после? Больше в это время и вокруг него просто нет никаких других посылов, никаких других событий, которые подтолкнули бы Пушкина заняться этой проблематикой… Да, над переводами Кальдерона много трудился Петр Киреевский, одновременно с собиранием фольклора – для него эти занятия настолько переплетались, что, можно сказать, были двумя частями одной и той же работы – что примечательно и тоже добавляет в нашу копилку. К сожалению, все его переводы пропали после смерти, осталось лишь несколько отрывков, которые он опубликовал при жизни. Но с Петром Киреевским у Пушкина на пространстве 1833 года не было таких тесных пересечений, как с Языковым – да и слишком уж непосредственно после встречи с Языковым рождается «Анджело». Пример Петра Киреевского доказывает другое: для него где фольклор, там и Кальдерон – и Языков с ним в этом солидарен так же, как большинство славянофилов.
Разговора о Кальдероне миновать было нельзя на фоне разговора о Катенине, самом резком критике Кальдерона. Что разговор о Катенине был, подтверждено документально.
Что еще братья Языковы могли сказать о Катенине?
Кстати, читали мы недавний Ваш отзыв на вышедшее собрание сочинений Катенина – «Литературную газету» мы здесь получаем. Но намного больше поэтической отваги и подлинной глубины народного характера, чем в «плешивом месяце» Катенина, в любом из духовных стихов русского народа – особое внимание стоит обратить на стих об Алексее человеке божием, я помог Петру Киреевскому собрать все варианты этого прекрасного сказания – и уж, наверно, нет его среди Ваших «приведенных в порядок» народных песен.
О собирании русского фольклора – прежде всего духовного – Языков может говорить до бесконечности, точно также как Пушкин в это время готов до бесконечности говорить о новых и новых материалах по истории Пугачевского бунта, готов зачитывать рассказы старых казаков о Пугачеве, песни и легенды о нем; и странно было бы, если бы при личной встрече Пушкин и Языков не коснулись этих дорогих для них тем, с которыми они и к людям полузнакомым, можно сказать, «навязываются» в своем увлечении.
От стиха об Алексее божием человеке и других духовных стихов неизбежен выход на более широкую и общую – и злободневную – тему: на разговор о народных сказках, о том, какими эти сказки должны быть в современном авторском исполнении, чтобы и непрерывность традиции сохранялась, и духу времени они были созвучны. Тут, кажется, жестокая «сшибка» неизбежна. Языков довольно резко не принял «Сказку о царе Салтане», поставив сказки Жуковского много выше нее, и, если он и впрямь с восторгом принимает «Балду», то не может не выдохнуть: вот если бы все Ваши сказки были в роде «Балды», а так ведь Вы сами себя в тупик загоняете…
Пушкин, при всей любви и уважении к Жуковскому, к сказкам его относится несколько иронически, и к тому же он понимает, что в работе над сказками «Балда» мог быть лишь одним определенным этапом, одной ступенью на пути к другим уровням и этажам, и эта ступень давно пройдена. Возвращаться на нее означало бы самого себя тормозить, выхолащивать свой творческий потенциал. Вряд ли он это стал объяснять бы, он бы просто поинтересовался, не предпринимает ли сам Языков каких-либо практических шагов в жанре поэтической сказки.
Поинтересовался ли Пушкин или нет, но заводной Языков, который по характеру должен прочитать свежеиспеченную вещь каждому новому слушателю, какой попадется – а уж Пушкину тем более! – в ответ на чтения Пушкина не может прочитать ничего иного, как еще не до конца излившуюся с пера «Сказку о пастухе и диком вепре».
Было ли, не было ли… Что мы знаем? Языков всю жизнь готов (и рвется) читать новые произведения каждому первому встречному, ему важна любая оценка, это факт. С людьми, чьим мнением он дорожит, он тем более спешит поделиться свежими творениями, это тоже факт. То, что Пушкин и Языков, сойдясь, друг другу стихи читали взахлеб – тоже факт (смотри хотя бы зарисовки Языкова о пребывании в Тригорском, и многие другие свидетельства). Разговоры вокруг сказок вращались, тоже факт. Суммируя все: мог ли Языков не прочесть Пушкину, чьим мнением дорожит больше всего, еще не совсем законченную, возможно, но уже сильно продвинутую вперед «Сказку о пастухе…»?
Согласимся, что это относится к области в принципе допустимого, но очень маловероятного.
И даже «фигуры умолчания» вокруг того, о чем почти двое суток беседовали Пушкин и братья Языковы, весьма показательны и красноречивы.
Мы находим более-менее внятную россыпь упоминаний про то, что читал Пушкин, и ни словечка про то, что читал Пушкину Языков. Странно! Самое простое объяснение, которое многим сразу придет на ум: Пушкину не понравились услышанные произведения Языкова, поэтому Александр Михайлович обошел полным молчанием мнение Пушкина… И даже не обругался, что, мол, Пушкин совсем перестал понимать моего брата? Он ворчал на Пушкина и по менее значительным поводам.