Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 89)

В любом случае это звучит так, по сути и по самому глубинному посылу: хочешь сказать, что я жну, где не сеял? Так, давай, посей так, чтобы собственную жатву собрать – а может, и талант зарытый найдешь, когда землю для посева перепахивать будешь.

Мы видели, что Языков не раз действовал «на спор» с Пушкиным, и когда создавал свой вариант сказания о вещем Олеге, и когда вместо «гадости» «Стансов» и «Друзьям» создает свои версии начала нового царствования, и в других случаях. Пушкин порой подначивает Языкова на творческое соревнование, а Языков – заводной, запросто «ловится на слабó»; и каждое такое соревнование приводит ко взаимному обогащению.

Тут, правда, возникает скользкий и тонкий момент: Пушкин всегда «провоцировал» Языкова собственными произведениями, и в кои-то веки предлагает Языкову тягаться не с ним самим, а с еще никому не известным Ершовым.

Не означает ли это, что Пушкин и впрямь, как все громче звучит сейчас мнение, был подлинным автором «Конька-горбунка», а Ершов – лишь маска, прикрытие?

Вопрос не к нам и не по адресу. Чтобы избежать любых дискуссий, не связанных с темой этой книги – Языковым, скажем так: Пушкин определенно написал первые четыре строки «Конька-горбунка» и отредактировал всю поэму, так что на память помнит достаточно, чтобы прочесть Языкову несколько отрывков и сказать: «Вот вещь, которая и твоим поискам жанра отвечает, и моим. Сможешь ли ответить на эту Жар-птицу своей Жар-птицей?»

И тогда – повторим – все дальнейшие странности, умолчания либо небольшие перетасовки фактов Алексанра Михайловича, странные отсылки в переписке Пушкина и Языкова и т. д. (et cetera, как сказали бы в ту эпоху) – все приобретает простое и ясное объяснение.

Скажем «род», который «не может иметь у нас полного развития» – драматическая форма сказки вместо эпической, смелый эксперимент. «Да, я знаю, как бы говорит Языков, что, переводя сказку в драматическую форму, я сколько-то сам себя «подставляю», но ведь другие формы этого сюжета уже есть, так что повторять их скучно и неинтересно – а так, даже в случае относительной неудачи, я обозначаю все возможности прорыва за новые горизонты.» (И, может быть, без этого эксперимента не было бы ни «Снегурочки» Островского, ни многих других вещей…)

Была надежда, что многое могут прояснить какие-либо записи обстоятельного Петра Языкова, которого так полюбил Пушкин. Уж он-то, с его характером, не преминул бы зафиксировать достаточно подробно всю посиделку 29–30 сентября 1833 года. Увы, все попытки что-то найти, лишь подтверждают: весь архив (бесценный архив!) Петра Языкова действительно полностью сгорел в 1864 году, и вряд ли где выплывут остатки этого архива. Если ж кому-то повезет – что ж, мы, возможно, даже не представляем, какие ценные сведения могут открыться.

(Вот беда с архивами семьи Языковых! Что за напасть их такая преследовала – прямо чума!)

Отметим еще одно: Пушкин печатает те семь сцен «Жар-птицы», в которых практически нет расхождений с сюжетом «Конька-горбунка». Какие-то расхождения начинаются лишь с восьмой сцены.

Но главное-то в чем? Главное, что Пушкин всем общением, всей линией поведения говорит Языкову в ответ на его подспудный, либо так или иначе прямо заданный, болезненный вопрос: ты не раб ленивый и лукавый, ты таланты перепутал: настоящий пустил как должно в оборот, и вдруг вообразил, что он фальшивый, и теперь трясешься, как бы тебя как фальшивомонетчика не повязали; а тот, что ты считал настоящим и зарыл поглубже, фальшивый и есть, и никакой вины за зарытый талант на тебе не лежит – поработай-ка над «Жар-птицей», чтобы совсем его похоронить, и тогда ты поймешь, что я прав.

И, как и в других случаях «сшибок» с Языковым, Пушкин тоже получает мощнейший творческий заряд: можно твердо говорить, что поэма «Анджело», которую Пушкин считал лучшим своим произведением, без двухдневной посиделки с тремя братьями или не состоялась бы или состоялась бы в каком-то ином виде, не приобретя всех красок и глубины, которые в ней есть.

Чтобы два великих поэта дали друг другу такой мощный творческий импульс, «веселый обед», затянувшийся на два дня, должен был быть очень насыщенным. Мы выявили только самые очевидные темы, злободневные, животрепещущие, витавшие в воздухе, о которых они не могли не поговорить – но, возможно, этих тем было намного больше. И намного значительней было живое общение.

Напомню еще раз (уж простите за занудство): как бы критически братья Языковы порой ни отзывались о Пушкине, и они, и потом их дети и внуки бережно сохраняли гостевую спальню именно в таком виде, в котором в ней переночевал Пушкин. Такая трепетная забота о многом говорит. Значит, память о приезде Пушкина была очень важна, значит, в эти два дня что-то очень духовно значительное совершилось.

Остался вопрос, который многих смущает. Вопрос об отношении самого Николая Языкова и его ближайшего окружения (начиная с его братьев) к дуэли и смерти Пушкина.

Языков все больше страдает от своей болезни. Он безвылазно сидит в имении, порой не в силах двигаться, лишь изредка выбирается в симбирский особняк – а когда выбирается, то порой и задерживается там, потому что страшит его обратная дорога в восемьдесят верст. В такие дни народ идет потоком: почитатели таланта поэта со всей России, просто любопытные, верхушка – и не только верхушка – губернского дворянства: все спешат засвидетельствовать свое почтение. Языкову это нравится, он охотно принимает гостей, упивается славой – но частенько должен отдохнуть, внезапно покидая визитеров и прилегая ненадолго. Кто-то знает, что он вынужден так поступать по состоянию здоровья, кто-то относит это за счет заносчивости и хамства.

В общем, жизнь – не позавидуешь, хотя внешне такая безбедная, спокойная, избавленная от тягот, давящих на плечи чуть не большинству россиян; когда он пишет Петру Киреевскому про прогулки «наобум по горам и лесам» и про «Ружьё и умного охотничьего пса» – это больше идеальная поэтическая картина того, что должно было бы быть для полноты и безмятежности существования, а не житейская правда. Впрочем, есть тонкий оттенок смысла: «Ружьё и умного охотничьего пса» Языков предлагает Киреевскому, когда тот приедет в гости, а сам готов остаться с «ленивками пуховыми».

Невозможность побывать на свадьбе любимой сестры – психологическая травма, конечно же. Заставляет почувствовать себя совсем инвалидом, еще более «немощным и хилым», чем прежде. Отсюда, и раздражение, и желчность, и злобные выпады несколько иного рода, чем раньше: если прежде в них было больше от молодецкой лихости, от игры и азарта, от готовности принять вызов «на кулачки» – при этом не испытывая ненависти к сопернику, но пылая желанием победить – то теперь в них больше едкой жажды побольнее укусить и ударить: что-то вроде «почему они здоровы, а я нет?..»

Отсюда и первая суховатая реакция на смерть Пушкина, которая многими исследователями ставилась в вину Языкову и служила лишним доказательством «тайного недоброжелательства»; а звучит-то в ней прежде всего такое: он был здоров, в отличие от меня, что же он жизнью не дорожил?

А на более глубоком плане: как же мы без Пушкина будем жить? что он натворил?

Можно сопоставить два письма Языкова, сестре Прасковье от 18 февраля 1837 года, по горячим следам, в первом шоке от известия о смерти Пушкина:

«И здесь наделала много шуму смерть Пушкина, столь жалко погибшего от руки немчурки. Собираются и еще служить по нем панихиду и делать поминки. Петр Александрович [муж Прасковьи Михайловны] привезет тебе подробное описание этой ужасной истории, сочиненное на месте А.И. Тургеневым. И горько, и досадно, и жаль!»

– и письмо Вульфу 12 июля 1837 года, когда Языков немного «отдышался» и обрел большее равновесие если не в сердце, то в мыслях:

«Где ты теперь находишься? Там, где мы некогда гуляли вместе с нашим бессмертным Пушкиным? Горько и досадно, что он погиб так безвременно и от руки какого-то пришлеца! История причин дуэли его чрезвычайно темна и, вероятно, останется таковою на веки веков. И как мало отделанного нашлось в его бумагах. Его нубил и погубил большой свет, – в котором не житье поэтам! Поклонись за меня его праху, когда будешь в Святогорском монастыре.»

Что обращает на себя внимание? Во-первых, историю дуэли Пушкина братья Языковы прежде всего знают по знаменитым «описаниям» Александра Тургенева (об этом говорится и в письмах Александра Языкова Комовскому), одного из ближайших Пушкину людей, – человека, сопровождавшего прах поэта к месту захоронения в Святогорский монастырь. И они полностью этим письмам доверяют. (Письма эти настолько известны, что не имеет смысла здесь их приводить – вы найдете их в сотнях книг и публикаций в интернете, в любом исследовании или сборнике материалов о дуэли и смерти Пушкина.) Кое-какие «коррективы» вносят письма Комовского, недолюбливавшего Пушкина, он дает свою версию, в которой звучит мотив «Пушкин сам виноват», этот мотив в итоге проскальзывает и у Николая Языкова, и еще больше – у его брата Александра; вот Александр, получив версию Комовского, 13 апреля пишет в ответ свою оценку, исходя из того, что Комовский рассказал:

«Пушкину следовало просто уехать из Петербурга от всех этих подлецов. Этим он спас бы и себя, и жену; во всем виноват более он сам, нежели толпа холостых гвардионцев, с жадностью бросающихся на каждую женщину. Их можно извинить: они голодны!..»