Николай Языков – брату Александру, 1 февраля 1830 года, из Симбирска:
«Здесь все слава богу! Альма[на]хов по обычаю не получаю; но, может быть, повестка, здесь прилагаемая, есть Альманах. Аладьин сильно молчит. Книга, для Котла выписанная, оказалась чрезвычайно занимательною и прекрасною – я еще не читал ее, между тем по случаю ее образовались у Маминьки литературные вечера и, кажется, успешнее бывших у Елисаветы Петровны, потому что читание происходит просто, без всяких декламаторских ужимок и соблазнительных переливов голоса по системе Санси. Возвратившийся из Дерпта Татаринов начал брать уроки у Санси во французском языке, на которых уже успело обнаружиться самое грубое и подлое невежество в истории онаго оракула образованнейшей части здешняго дворянства! Краевский почти ежедневно приезжает наведываться о книгах («Черный год»), Петром [Михайловичем] ему обещанных, – сделайте милость, кончите чем-нибудь эту возню!
Да будет известно и ведомо Конторе, что я желаю (хочу?) отправиться в белокаменную и буду сердечно благодарен богу и всем святым его, ежели это желание исполнится поскорее – чем скорее, тем лучше. Мне зевать не надобно: не то может постичь меня судьба Горохова! Червь, во мне живущий, конечно, не помешает: его можно выгнать и там, и едва ли не легче, – а пережидать будет долго, долго и долго. Не знаю, с чего думает П[етр] Мих[айлович], что именно он-то может где-либо задержать меня. В Москве я надеюсь не предаться лени, надеюсь действовать под руководством Погодина и в сообществе Петерсона – людей деятельных и ко мне доброжелательных как нельзя больше. Вот и все. Что же твоя поездка в Питер, Ал[ександр] Мих[айлович] [?]. Надобно ж мне поскорее развязаться с моим именем на пиру земном, решите же меня! Имеяй уши слышати, да слышит!
Для Дельвига написал я стихи, здесь прилагаемые, – плод усилий неимоверных: таков ли был я, расцветая? Впечатления Гармонии усиливаются, впрочем, – все тот же он; все тот же вид, непобедимый, непреклонный! Само собой разумеется, что до приобретения какого-нибудь прозвания в мире политическом мир моей поэтической деятельности должен будет ограничиваться мелочами, а никто не сомневался в моей способности производить важное, торжественное. Замечание Фаддея читал я – что ж делать? Маккавей – поговей, говорит поговорка. Сапоги посылаю; они, кажется, по собственному моему опыту, не выполняют своего предназначения: так же стучат, скрыпят и тяжелы, как обыкновенные общественные, должно было их сделать вовсе равными зеленым. (Деньги за сапоги 20 р[уб.]?).
На сих днях у меня сильно разболелся геморрой, вероятно ожесточенный многими слабительными употреблениями против червя, но Рудольф остановил оный недуг чрезвычайно скоро, и я теперь, слава богу, здоров, в некотором смысле.
Видя, как пошло учат здесь истории, географии, риторике и арифметике, я возъимел мысль учить Котла сам – и исполню ее по возвращении из Москвы и, конечно, лучше этих мусьяков, обыкновенно невежественных вообще и не умеющих учить в особенности. Я подарил Котлу стихотворения Жуковского, мне подаренные Протасовой, находившиеся до сих пор у Татаринова и привезенные им из Дерпта. Да кончатся же ваши сомнения и по сему случаю. Посылаю пряник, произведение знаменитой Казани, один из предметов будущей Ярманки. 30 коп. фунт и продается большими пластами – есть двадцатифунтовые. Что же Позерну записку на получение книг в Петербурге [?]. Он спрашивает – смотрите не опоздайте по обыкновению. Ганке Елисавета Петровна не дает, говоря и рассуждая, что вы, господа, выпишете для вашего обихода другой экземпляр, а ей-де он необходим».
Николай Языков – брату Александру, 16 мая 1830 из Москвы.
«Получаешь ли ты мои письма?
Я что-то сомневаюсь в этом: не перевираю ли адреса, не теряли ли их коварные почтальоны и прочее. Путешествие к Троице совершили мы благополучно и удовольственно: туда шли двое суток, осмотрели почти все, и воротились посредством наемной езды, зане нас настигло ненастье, воспрепятствовавшее нам посетить и Вифанию. Я теперь слава богу в смысле духовном, а тело мое ждет уже со страхом и трепетом наступления жаров несноснейших – сегодня 19 в тени!
Ком<овскому?> и Ал<адьину?> мои поклоны.
Баратынский написал повесть в стихах: Цыганка. Шубы просушиваются! Чухломской здесь мне вовсе не нужен – ему нечего делать; и проч. и проч. Иванушке поклон».
П.И. Бартенев. Из очерка-некролога «Авдотья Петровна Елагина»:
«Воспитание детей потребовало переезда на житье в Москву. Елагины поселялись у Сухаревой башни, в доме Померанцева. Впоследствии они купили себе (у известного по своим «Запискам» Д. Б. Мертвого) большой дом близ Красных ворот, в тупом закоулке за церковью Трех Святителей, с обширным тенистым садом и с почти сельским простором… …Дом этот, отданный ею впоследствии И. В. Киреевскому, долго был известен московскому образованному обществу, всему литературному и ученому люду. Языков, поселившийся у Елагиных, вспоминает об этом доме, говоря о:
Республике привольной
У Красных у ворот.
…Ее любимцем в то время был вдохновенный Языков, особенно дружный с П.В. Киреевским. На одном из ужинов она надела ему на голову венок из цветов. В доме у Красных ворот устраивались чтения, сочинялись и разыгрывались драматические представления, предпринимались загородные прогулки, описывались в стихах, например странствование к Троице-Сергию. Языков сделал стихотворный отчет этому пешему многолюдному хождению…
…Из языковского описания сохранились в печати прекрасные стихи о происхождении мытищинского ключа… Дом А.П. Елагиной сделался средоточием московской умственной и художественной жизни. Языков совместничал с «княгинею русского стиха» К.К. Павловою, тогда еще девицею Яниш, удостоенною внимания со стороны Гете…
…П.Я. Чаадаев являлся на воскресные елагинские вечера. Возвращенный из ссылки Баратынский был у Елагиных домашним человеком и целые дни проводил в задушевных беседах с другом своим старшим Киреевским. Погодин сердечно привязался к Елагиным. Молодой Хомяков читал у них первые свои произведения. Рядом с забавами и «Вавилонскою принцессою», большою шуточною пьесою (из которой отрывок о судьбе Трои, принадлежащий И.В. Киреевскому, напечатан в «Деннице» Максимовича), шло серьезное учение. Лучшие профессора университета давали уроки братьям Киреевским».
М.В. Киреевской
Ее светлости, главноуправляющей отделением народного продовольствия по части чайных обстоятельств, от благодарных членов Троице-Сергиевской экспедиции.
В те дни, как путь богоугодной
От места, где теперь стоим,
Мы совершали пешеходно
К местам и славным и святым;
В те дни, как сладостного мая
Любезно-свежая пора,
Тиха от утра до утра,
Сияла нам, благословляя
Наш подвиг веры и добра;
И в те часы, как дождь холодный
Ненастье нам предвозвестил,
И труд наш мило-пешеходный
Ездою тряской заменил;
Там, где рука императрицы,
Которой имя в род и род
Сей белокаменной столицы
Как драгоценность, перейдет,
Своею властию державной
Соорудила православно
Живым струям водопровод;
Потом в селе, на бреге Учи,
Там, где в досадном холодке,
При входе в избу на доске,
В шинели, в белом колпаке,
Лежал дрожащий и дремучий
Историк нашего пути, —
Его жестоко утомили
Часы хожденья и усилий
И скучный страх вперед итти;
Потом в избе деревни Талиц,
Где дует хлад со всех сторон,
Где в ночь усталый постоялец
Дрожать и жаться принужден;
Потом в местах, где казни плаха
Смиряла пламенных стрельцов,
Где не нашли б мы и следов
Их достопамятного праха;
Там, где полудня в знойный час,
Уныл и жаждущий подушки
На улице один из нас
Лежал – под ним лежали стружки!
Потом, в виду святых ворот,
Бойниц, соборов, колоколен,
Там, где недаром богомолен
Христолюбивый наш народ; 
