. . . . . .
…Ну так, барон! Поэтов богу
Поставь усердную свечу,
Да вновь на прежнюю дорогу
Мои труды поворочу,
Да снова песнью сладкогласной
Я возвещу, что я поэт —
И оправдается прекрасно
Мне вдохновенный твой привет!
1828
Николай Языков – брату Петру, 20 сентября 1828 года, из Дерпта:
«Воейкова выздоравливает, расцветает новою жизнию и процветает в Женеве; она познакомилась там с Бонстетеном, с Сисмонди, которые говорят ей комплименты, делают с ней анекдоты, фигли и вообще ласкают ее. Вот один из первых: Сисмонди, утверждая, что скоро будут господствовать в Европе, присовокупил, что он, впрочем, сейчас же готов предаться самовластию Александры Андреевны (für die Galante Welt!). Что она отвечала – неизвестно; можно только догадываться, что в этом предложении, при дальнейшем разговоре, споре или прении, подлежащее не переменилось! Сисмонди, правда, человек немолодой, ему уже давно за 50, но с его стороны: чем старее – моложе, а с другой: слава! Судьбы Вышняго неисповедимы!»
Пушкин. К Языкову. 1828.
К тебе сбирался я давно
В немецкий град, тобой воспетый,
С тобой попить, как пьют поэты,
Тобой воспетое вино.
Уж зазывал меня с собою
Тобой воспетый Киселев,
И я с веселою душою
Оставить был совсем готов
Неволю невских берегов.
И что ж? Гербовые заботы
Схватили за полы меня,
И на Неве, хоть нет охоты,
Прикованным остался я.
О юность, юность удалая!
Могу ль тебя не пожалеть?
В долгах, бывало, утопая,
Заимодавцев убегая,
Готов был всюду я лететь.
Теперь докучно посещаю
Своих ленивых должников,
Остепенившись, проклинаю
Я тяжесть денег и годов.
Прости, певец! играй, пируй,
С Кипридой, Фебом торжествуй,
Не знай сиятельного чванства,
Не знай любезных должников
И не плати своих долгов
По праву русского дворянства.
Пушкин. Н. Д. Киселеву (отдавая послание к Языкову, Пушкин набросал в записной книжке Киселева свой автопортрет и записал под ним следующее четверостишие):
Ищи в чужом краю здоровья и свободы,
Но Север забывать грешно,
Так слушай: поспешай карлсбадские пить воды,
Чтоб с нами снова пить вино.
Николай Языков – брату Александру, 29 января 1829 года, из Дерпта:
«Вот в чем дело, мой почтеннейший. Сообразив и то и сё, прошедшее, настоящее и будущее, усмотрев, к нещастию, что второе все-таки разительно похоже на первое и что последнее мне ничего хорошего не обещает, ежели я еще дольше останусь в Дерпте, где мне всё и все надоело и надоели, где жизнь моя, так сказать, гниет в тине бездействия, обстоятельств глупых и глупостей ежедневных, где, наконец, убедился я в невозможности порядочно приготовиться к экзамену, rebus sic stantibus, а кое-как не хочу его выдержать, – я, нижеподписавшийся, решил спастись отсюда в Симбирск, где месяца в два могу надеяться кончить оное, ежели нужно, приготовление благополучно и экзаменоваться, например, хоть в Казани. Кроме того, что здесь дух мой упал до точки замерзания, что я чем дольше здесь, тем дальше от цели, – еще и здоровье мое требует большой поправки, возможной только в благорастворении воздуха, при хорошем движении, при образе жизни порядочном. Этот пункт меня сильно беспокоит и повергает в какое-то беспечно-тяжелое состояние. Знаю, что вы против этой решительности сказать можете; знаю, что я не могу опровергнуть всего этого, но мне теперь не до диалектики: я спасаюсь. Правда, что я потерял здесь последние два года, но сколько выиграю тем, что не потеряю еще более! Вот ращет очень естественный. На следующей почте изложу это подробнее».
Николай Языков – брату Александру, 6 февраля 1829 года из Дерпта:
«Тебе уже известна, мой почтеннейший, моя решительная воля об оставлении Дерпта; надеюсь, что вы не откажетесь и не замедлите способствовать моему, без похвальбы сказать, спасению. Везде, где бы то ни было, я могу лучше работать, думать и писать, жить и действовать; везде, кроме Дерпта, буду здоровее телом и духом: так сильно все здешнее, чисто прозаическое, мирское меня отуманило, отвратило все мои помышления, надежды и занятия. Чего бы ни стоило, в смысле денежном, сие мое освобождение, все-таки оно будет дешево в смысле чисто нравственном и высоко-литтературном; сверх того, смею вас уверить, что моя будущая жизнь сторицею вознаградит все издержки теперешния: мои требования на щастие, ей Богу, не выходят из быту деревенского».
Николай Языков – всей семье, в Симбирск, 12 марта 1829 года из Дерпта:
«Видно, мне придется ехать уже на колесах. До Москвы имею попутчика, лучше которого не желаю; это – Петерсон: ты его знаешь, Александр? Он также, как и я, спасается отсюда; одно это обстоятельство могло бы хотя несколько оправдывать меня, если бы я не чувствовал себя безусловно виновным пред лицем Бога и Ангелов его!»
Е.В. Аладьин – Николаю Языкову, 16 марта 1829 года:
«Вчера писал я к вам, почтеннейший Николай Михайлович, о смерти любимой и уважаемой всеми А. А. Воейковой; сегодня должен быть снова вестником ужасного происшествия. Кто из нас не удивлялся и не радовался, что почти всегда слепая фортуна улыбнулась, наконец, любимцу Муз, в короткое время осыпала с головы до ног своими дарами. Я говорю о Грибоедове – чины, кресты, деньги, звание Императорского полномочного министра и молодая прелестная жена – право не шутка! Но увы! всеми этими благами он наслаждался слишком недолго. В Тегеранских гаремах томилось много христианок; по прибытии единоверного посланника начались побеги – и дом его был убежищем несчастных жертв насилия; варвары перетолковали это в дурную сторону и ночью, в расплох, напали на дом нашего посольства, которое все, начиная с Грибоедова до последнего казака, истреблено; не знаю, каким чудом спасся секретарь посольства Мальцов. Шах, узнав о сем происшествии, тотчас приказал казнить главных зачинщиков. Жена Грибоедова оставалась еще в Тавриде и не разделила с ним постигшей его участи.
Вот вам новости, и, кажется, достойные вашей Музы».
Пушкин. Из «Путешествия в Арзрум во время похода 1829 года»:
«Из поэтов, бывших в то время в турецком походе, знал я только об А.С. Хомякове и об А. Н. Муравьеве. Первый написал в то время несколько прекрасных лирических стихотворений, второй обдумывал свое путешествие к святым местам, произведшее столь сильное впечатление.
Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались на крутую дорогу. Несколько грузин сопровождали арбу. – Откуда вы, – спросил я их. – Из Тегерана. – Что вы везете? – Грибоеда. – Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис».
Николай Языков – А. Н. Очкину, 20 апреля 1829 года, из Дерпта:
«Христос воскресе! любезнейший Амплий, обнимаю тебя и целую троекратно! Мне теперь здесь так скучно, что я бежал бы отсюда, куда глаза глядят, если б долги не держали меня за полы, – все жду, жду, жду возможности покинуть Дерпт и все еще не могу понять, почему это ожидание тянется да тянется. Возверзи печаль твою на Господа!.. Я и это пробовал – постился семь недель, говел, исповедовался, приобщился святых таин – и все еще здесь!!»
Николай Языков – всей семье в Симбирск, 24 апреля 1829 года из Дерпта:
«Сюда приехал Жуковский; я его еще не видел; Воейкова скончалась в Ницце и погребена в Ливорно. Видели ли вы Подснежник? Там есть и мое кое-что, так сказать – последняя жертва моему житью-бытью студентскому. По отъезде отсюда должен у меня начаться новый период для стихотворений моих, должна начаться жизнь вовсе литературная, должно быть то и то – но?? Мы все ходим под Богом! Будущее известно одному Богу.
Христос воскрес!»
Николай Языков – брату Александру, 30 мая 1829 года из Москвы:
«Поздравьте меня, мои почтеннейшие и любезнейшие, родные и братья! Наконец, я покинул Дерпт и уже совершил половину пути моего, в Симбирск, так сказать – на родину, в ваши объятия! Вот уже 11-ой день, как я живу в Белокаменной: прохладно, приятно и вольно! Вы знаете, что я доехал сюда с Петерсоном, моим дерптским однодумцем, товарищем и другом; он поселил меня здесь в дом к своим родным, где я нашел так много ума, образованности и любезности, что только одна надежда найти у вас и того и другого и третьяго не менее еще стремит меня на берега Волги-матушки широкой».
