Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 54)

Какую роль в этом воскрешении Языкова сыграло семейство Елагиных-Киреевских? Самую значительную и непосредственную.

Языков окончательно отбывает из Дерпта вместе с Петерсеном (порой – в двадцатом веке даже чаще – пишут Петерсон, но придерживаемся для порядку написания Татаринова), сводным братом Авдотьи Петровны Елагиной. Мы знаем, что Татаринову эта дружба не очень нравилась. Что ж… «Вял», «фантазер», «несколько шарлатан», характеризовал Татаринов Петерсена… Наверно, своя доля правды в этом есть. Но он вводит Языкова в «Республику свободную у красных у ворот», где Языкову отводят отдельные апартаменты, всячески его холят и лелеют, где мощное развитие получает его дар.

Не могло не сказаться и то, что обстановка в доме Елагиных-Киреевских очень должна была напомнить Языкову обстановку в родном доме его детства: семейные прозвища, шутливые игры – шарады и домашние спектакли – для каждого праздника придумывается что-нибудь особенное, яркое, и рядом с этим: почтение к традициям старины, искреннее благочестие; если в Языкове в 1810 году отец строит кирпичную церковь Владимирской иконы Божьей Матери, с двумя приделами, во имя чудотворца Николая и чудотворца Сергия Радонежского (чудотворец Николай был святым покровителем младшенького, и Николай Языков с детства относился к этому святому с особым почтением, «Николу Вешнего», день своего ангела, 22 мая, в то время 9 мая по старому стилю, торжественно и трогательно отмечал даже в те годы, когда по молодой залихвасткости и под влиянием Рылеева не очень-то чтил церковь и попов; ну, а без придела Сергия Радонежского, «батюшки нашего», «игумена всея Руси», многие домашние церкви в то время и не мыслились), то Елагины-Киреевские не обходятся без пеших паломничеств, без особого внимания к большим церковным праздникам – на Рождество и на Пасху обязательно надо выбраться в Чудов монастырь, где службы ведет сам митрополит Филарет и откуда его проповеди во время этих служб расходятся по всей России, в многочисленных перепечатках и изданиях. Одно из таких паломничеств, в Троице-Сергиеву Лавру, Языков запечатлел в целом цикле стихотворений.

Эти стихи – тоже из разряда импровизаций или полу-импровизаций. Что Языков – блестящий мастер импровизации, давно никто не спорит. (Устоялось мнение, что Импровизатора в «Египетских ночах» Пушкин списывал прежде всего с Мицкевича: но, если вглядеться, то всплывают и характерные для импровизаций Языкова черты.) Но с конца 1820-х годов меняется отношение самого поэта к этим импровизациям. Если прежде они вспыхивали и исчезали, и потом лишь чудом что-то из них всплывало в каком-нибудь провинциальном альбоме, то теперь Языков их бережет и доверяет импровизациям довольно ответственные роли. Перед нами – сначала импровизации для дерптских друзей в честь нового 1828 года, потом импровизации в честь «Марьи Петровны», которая создает возможность легкого и очень уместного выдоха между двумя напряженными вдохами, потом импровизации, в которых шутливая бытовая сторона паломничества очень естественно сопрягается с высокой целью этого паломничества, – замечательны по легкости и по органичному переплетению возвышенного и шутливого. Стихи к подарку для Каролины Павловой, тогда еще, в девичестве, Яниш, – потом куплеты для спектакля домашнего летнего театра Елагиных-Киреевских в Ильинском. От Языкова ждут импровизаций, втягивают его в эту игру, среди многих других в особняке у Красных ворот – и Языков с удовольствием откликается, эта игра раскрепощает его, и его «серьезные» стихи обретают иную, нежели прежде свободу. Этой свободой дышит и такая трагичная и жесткая, даже сколько-то жестокая, вещь, как «Переложение псалма CXXXVI». Можно сколько угодно ссылаться на трактовку отцов церкви, что в словах этого псалма «Дщи Вавилоня окаяння, блажен, иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала нам. Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень.» подразумевается, что постом, молитвой и милосердием человек должен прежде всего разбить о камень веры грехи, живущие внутри него самого – дочерей сатаны, в его сердце приютившихся, и что только так этот псалом нужно понимать и трактовать. Ясно, что ветхозаветный псалмопевец говорил в самом прямом смысле, переживая вместе со всем народом кошмар Вавилонского плена, и что Языков (мирный Языков!) в первую очередь ветхозаветный, исторический смысл имеет в виду, хотя, похоже, и новозаветная трактовка им учтена, судя по построению некоторых фраз переложения. Но прежде всего Языкова волнует судьба России: острое ощущение того, что страна оказалась на опасном распутье, не покидает его. Это подчеркивается языковым строем стихотворения. В работах о Языкове не раз отмечалось, что в «Переложении псалма…» больше, чем даже в других стихотворениях Языкова (и такое возможно), используется вызывающе национальная лексика («гусли» вместо «арф» или «оргáнов», «денница», «лукавый» в старинном смысле, – во всяком случае с сильным оттенком этого старинного смысла, «пожинать» в смысле «истреблять» и т. д.), уводящая к событиям русской истории, и прежде всего к событиям 1606-12 годов. Так что, отмечая в этом стихотворении очень национальный языковой колорит, мы не приписываем себе чужие заслуги, а скромно соглашаемся с тем, что было основательно проработано до нас.

Не менее интересны и замены, которые делает Языков при создании окончательного варианта «Переложения псалма…» Вроде бы, небольшие, почти минимальные – но они резко меняют общий настрой произведения. Плененные сидят уже не «безмолвны», а «среди врагов»: голос у них есть, но надо иметь смелость, чтобы возвысить его во вражеском окружении. «Кто в дом тирана меч и пламень Ожесточенные внесет…» заменяется на «Кто в дом тирана меч и пламень И смерть ужасную внесет…»: ожесточение отменяется, заменяется на мольбу о воздаянии, которое с ожесточенностью не имеет ничего общего, смерть всегда «ужасна», а уж насильственная смерть… тут об «ужасе ужасов» говорить надо, что и имеется в виду. Сердца не ожесточились, воздаяние не доставит радости, но оно должно осуществиться, потому что тут уже не ветхозаветное «око за око», тут новозаветное «взявший меч от меча и погибнет», и иначе никак. И если сначала Языков попытался ввести конкретную библейскую географию, дав точную привязку у Евфрату, то в окончательном варианте он возвращается к «На реках вавилонских» первоисточника – «На вавилонских берегах» – выражению, которое давно перестало быть точным географическим указанием, а превратилось в идиому, означающую всякое место пленения и скорби, прилагаемую, как любая идиома, к любым странам и народам. Если, например, покопаться в интернете, сколько под таким названием создано самых разных произведений, романов и повестей, документальных повествований и документальных фильмов, стихов и прозы, посвященных самым разным периодам истории и судьбам самых разных наций и народностей, то устанешь списки составлять. Так что в данном случае более буквальное возвращение Языкова к первоисточнику отменяет географическую конкретику и делает стихотворение более «российским».

В целом, замены и исправления делают стихотворение много более близким тому, что орал пьяный Языков, прыгая по столам «Яра» в конце поминок по Дельвигу. (Об этом трагическом событии – чуть дальше.) ну а если он сообщал брату, что на этих поминках «дело обошлось без сильного пьянства» – тут ему самому было виднее, что считать сильным, а что нет.

Получается: если первый вариант «Подражания псалму…» создан тогда, когда польское восстание (началось 29 ноября 1830 года) еще не вспыхнуло, то окончательный вариант создан, когда восстание бушует вовсю, и Языков то ли «проговорил» в «Яре» то, что надо вложить в это стихотворение, то ли высказывался в духе уже продуманных изменений в его текст.

Кстати, это и один из примеров того, насколько легко пьяный Языков впадал в «иссупление», о чем с неудовольствием пишет Свербеев, – впадал, что стихи читая, что пропагандируя свои идеи и убеждения. Свербеев очень возмущался тем, что Киреевские накачивали Языкова шампанским, чтобы он, «дойдя до иссупления», как можно больше стихов читал, – в трезвом виде он бывал настолько робок и застенчив, что мог начать читать с запинками и быстро остановиться. К рассказу Свербеева стоило бы дать две оговорки. Во-первых, Свербеев очень переживал за Языкова и сердечно заботился о нем как об очень близком младшем родственнике: троюродные братья – весьма и весьма близкое родство по понятиям дворянских семей того времени. Во-вторых, Свербеев, к тому времени окончательно вернувшийся из-за границ, создает свой салон, становящийся прямым конкурентом и соперником салона Елагиных-Киреевских. К концу тридцатых годов водораздел определится окончательно: салон Свербеевых станет центром «западников», а салон Елагиных-Киреевских – «славянофилов», при том, что и хозяева салонов и многие их гости будут тесно и искренне дружить между собой. Но оттенок ревности в записках Свербеева прослеживается.

Для Языкова же 1830 год складывается ровно и счастливо. Благодаря семье Елагиных-Киреевских он обретает не только внешнюю, но и внутреннюю свободу, пишется легко и много, все к нему относятся с большим уважением и любовью, всячески с ним деликатничают, чтобы, не приведи Господи, не сбить ненароком полет его вдохновений, пусть порой и накачивают шампанским до иссупления – Языков и сам не прочь, да и шампанское, в конце-то концов, не водка, так что пусть «течет шампанское рекою»…