Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 56)

Сам Иван Киреевский в таком потрясении, что связного письма составить не может. Письмо за него, по его просьбе, пишет Петр Яковлевич Чаадаев – сосед Елагиных-Киреевских по Басманной, дружащий с ними давно и прочно, уже имеющий славу неординарного мыслителя, а также и хорошего дипломата.

Это уже второе на протяжении года пересечение Языкова с Чаадаевым. Первое – в отношении к польскому восстанию. И Чаадаев, и Языков не только разделяют пушкинскую позицию, приветствуя ее, но и в чем-то выступают даже более жестко. С Чаадаевым Языков неоднократно пересекается в «республике у Красных ворот», и в это время между ними нет никаких трений, никаких разногласий. На фоне враждебного отношения к Чаадаеву, вспыхнувшему в Языкове спустя несколько лет – просто поразительно.

Тому есть несколько объяснений. Первое – то, что очень точно отметил Гершензон: при всей схожести взглядов Чаадаева и славянофилов, они исходили из абсолютно противоположных посылок – так сказать, базовых установок. Чаадаев: христианство всегда право, это истина, и если русский народ выбрал христианство, то правота за русским народом. Славянофилы: народ всегда прав, и если народ выбрал христианство, то христианство – истинная религия.

Конечно, в жизни все было много сложней, и, скажем, Хомяков и Иван Киреевский были ближе к позиции Чаадаева, чем ко второй, безусловно славянофильской. Но и Языков, и Петр Киреевский сдвигались именно ко второй позиции, национальное у них перевешивало, что, по убеждениям Чаадаева, было недопустимо: христианство должно быть или всемирным или никаким, любое «национальное христианство» очень быстро ведет к скатыванию в язычество, завуалированное христианским культом, и к внутреннему отречению от Христа.

Сыграло свою роль, как ни странно, и письмо Чаадаева в защиту (и от имени) Ивана Киреевского. На некоторые места этого письма обиделся Петр Киреевский, считая, что Чаадаев, воспользовавшись случаем, вложил в уста его брата свои собственные мысли и тем его дополнительно подставил. Отсюда, и самая резкая реакция Петра Киреевского среди всех славянофилов на знаменитое «Первое философическое письмо» Чаадаева, публикация которого вызвала расправу еще похлеще той, которой подвергся Иван Киреевский со своим «Европейцем». Заметим, что сам Языков этого письма читать не стал: он поверил изложению Петра Киреевского и его резко отрицательной оценке и не стал мараться об эту гадость – Петру Киреевскому Языков почти беспрекословно доверял. Иначе бы Языков, конечно, увидел, что Чаадаев призывает не к переходу России в католичество, а совсем к другому. Хомяков-то это понял. Его стихи о необходимости всенародного покаяния – более чем славянофильские стихи – во многом перекликаются с идеями Чаадаева и будто написаны им вслед, в их русле и вдохновленные ими; приведем их целиком, они того стоят – хотя бы для понимания общей атмосферы вокруг Языкова, настроений самых близких ему людей:

Не говорите: «То былое, То старина, то грех отцов, А наше племя молодое Не знает старых тех грехов». Нет, этот грех – он вечно с вами, Он в вас, он в жилах и крови, Он сросся с вашими сердцами — Сердцами, мёртвыми к любви. Молитесь, кайтесь, к небу длани! За все грехи былых времён, За ваши каинские брани Ещё с младенческих пелён; За слёзы страшной той годины, Когда, враждой упоены, Вы звали чуждые дружины На гибель Русской стороны; За рабство вековому плену, За робость пред мечом Литвы, За Новгoрoд и его измену, За двоедушие Москвы; За стыд и скорбь святой царицы, За узаконенный разврат, За грех царя-святоубийцы, За разорённый Новоград; За клевету на Годунова, За смерть и стыд его детей, За Тушино, за Ляпунова, За пьянство бешенных страстей, За слепоту, за злодеянья, За сон умов, за хлад сердец, За гордость тёмного незнанья, За плен народа; наконец, За то, что, полные томленья, В слепой сомнения тоске, Пошли просить вы исцеленья Не у Того, в Его ж руке И блеск побед, и счастье мира, И огнь любви, и свет умов, — Но у бездушного кумира, У мёртвых и слепых богов! И, обуяв в чаду гордыни, Хмельные мудростью земной, Вы отреклись от всей святыни, От сердца стороны родной! За всё, за всякие страданья, За всякий попранный закон, За тёмные отцов деянья, За тёмный грех своих времён, За все беды родного края, — Пред Богом благости и сил Молитесь, плача и рыдая, Чтоб Он простил, чтоб Он простил!

Но пока все дружат, все вместе… Вот только Языкову становится все хуже. На фоне истории с «Европейцем» обостряется его болезнь, иногда ноги попросту отнимаются, и брат Петр увозит его в родное имение, где Языков проведет почти безвылазно несколько лет, с 1832 по 1838.

Петр Михайлович, кроме прочего и крупный минеролог, верит в целебные свойства минералов – и потому сразу и с восторгом поверил в только что изобретенную гомеопатию. Он выписывает множество книг по гомеопатии, вовсю лечит брата, следуя их руководствам. Веру брата в гомеопатию разделяет и Николай. Брат – блестящий ученый, он знает, что делает! Николай Языков ждет чуда. Он отчаянно защищает гомеопатию, рекомендует ее друзьям, и, при всей его миролюбивости, люди, не верящие в гомеопатию или сомневающиеся в ней или издевающиеся над ней, сразу становятся его большими врагами.

И помогает ему гомеопатия до поры до времени. Возможно, просто в силу веры самого Языкова в ее чудодейственность, такое бывает. «Эффект плацебо». При том, что диагноз уже поставлен, страшный диагноз: «третичный нейросифилис». И, скорее, болезнь загоняется вглубь, чтобы в итоге проявиться с новой силой.

Вот так и получается:

Приблизительно пять лет Языков будто идет по тонкой жердочке: вроде, все сбывается, всюду успехи, но все время настигает что-то злое, и смерти самых близких людей, и разрушение прежних связей, и сжимающиеся тиски государственной машины, в которых то Дельвиг падает замертво, то трещат косточки Ивана Киреевского, то кого-то еще, и болезнь, сначала казавшаяся совсем не страшной, начинает бить наотмашь… Языков сам чувствует, что «что-то произошло», что судьба где-то роет под него невидимую яму, до поры промахиваясь и попадая по близким – и он надеется в тишине родного имения разобраться со временем и с самим собой, осознать и уяснить, куда же его «выносят волны».

Николай Языков – брату Александру, отправлено не ранее 9 января 1827 года из Дерпта:

«Вот тебе нечто о плане будущей моей своевольной, неизвестно когда имеющей начаться, жизни. По выдержании здесь экзамена кандидатского, я прослужу царю и отечеству только время, нужное для получения чина, а потом переду навсегда – куда бы ты думал? В деревню, почтеннейший, дабы вполне предаться господу богу моему – литературе! По временам можно будет приезжать для освежения в Петерб[ург] или путешествовать вообще. Что ты думаешь об этом? и хочешь ли сопутствовать мне по сей дороге жизни? Замечу мимоходом, что я до сих пор еще не могу сказать тебе, к которому месяцу начавшегося года буду готов на экзамен: я не могу заниматься сколько бы хотел, зане от долгого сидения тот час чувствую головокружение и боль и стрельбу в столице умственных способностей. Я болен излишеством здоровья – говорит мне мой лекарь: ясное и разительное доказательство незазорной жизни моей в Дерпте; в противном случае, в теле моем не осталось бы такое количество крови, так сильно меня беспокоящее! Эти-то припадки головные в молодости – решительно предзнаменуют недолголетие бытия моего под луною, и для того-то задумал я прожить, по крайней мере то, что удастся, из дней моих, на воле, служа своему богу – в деревне, беседуя с минувшими веками и стараясь быть собеседником будущих собеседников канувшего!

[…]