Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 53)
(И когда только Петр Михайлович все успевает? Ведь он и в научные экспедиции ездит, и пишет научные труды, и делает доклады в Академии наук, и лекции читает, и разбирается с финансами, урожаями, посевом и жатвой, мельницами, «заводами», состоянием городского особняка… Бог весть с чем! И при этом еще успевает следить за всей литературно-художественной жизнью, за журналами и альманахами, за успехами брата. И все это – без единой жалобы, без единого намека на усталость. На плечах «ленивого как все братья Языкова» Петра Михайловича такая громада держится, которую не всякий богатырь сдюжит.)
А вот в 1828 году – високосном, как сам Языков упомянул в шутливых новогодних поздравлениях – будто какая-то тень набегает. Будто неприятная рябь по воде от ледяного ветерка. И не то, чтоб происходило нечто страшное, ярко трагическое – вроде, все идет как идет, но некая «високосность», что ли, сказывается (хотя сам Языков верит, или пытается убедить других, что високосный год – к удаче). Языковым овладевает определенная нервность, что сразу отзывается и в его дружеских посланиях. И в послании к Вульфу, и в послании к Дельвигу возникают темы разочарования и неприязни сменившихся времен, порой до брезгливости по отношению к ним. Развитие тех настроений, о которых он сказал чуть раньше, «Предвижу царство пустоты И прозаические годы»? В общем, да. В послании к Вульфу лишь «православная игра» свайка примиряет поэта с нынешним окружением (и недаром Языков так точно ставит дату под этим посланием: 21 апреля, день основания Дерптского университета, которому до того Языков целую небольшую поэму посвятил, день беззаботной гульбы и веселья, радости и студенческого братства – вполне допустимо предположение, что Языков ставит дату «по смыслу», а не по реальному времени написания, таких примеров в истории русской поэзии мы имеем много; Языкову важно показать, что и праздник выдохся как забытый и застоявшийся бокал шампанского, осталась лишь легкая кислятина без веселых пузырьков). В послании к Дельвигу Языков резко отворачивается от «непристойности» торгашеского и площадного духа нынешней литературной жизни, от того, что «повивальницей» поэзии, успеха или провала стихов, сделалась бессмысленная толпа. От того и всякое вдохновение теряется.
Можно было бы подумать, что Языкова обидела критика, что отвернулся от него широкий читатель и оттого он «брюзжит». Но нет! Языков на гребне успеха и славы, его обожает вся Россия, уже немало романсов появилось на его стихи. Да, уже активно злопыхательствует против него Полевой, но голос этого критика, пусть и известного, тонет в хоре похвал.
И еще одно. Очень часто Языков пишет дружеские послания, не очень задумываясь о том, где и как он их будет печатать. Главное – адресату вручить, а потом можно откликнуться на какую-нибудь просьбу о новых стихах любого из журналов и альманахов, да и тиснуть, если цензура пропустит. Здесь же, он не просто отдает послание Дельвигу, он и пишет его для альманаха Дельвига «Северные цветы», где оно сразу же и выходит, «с колес» отправившись в печать. Если внимательно поглядеть, то можно увидеть: это одно из немногих посланий Языкова, написанных так, чтобы цензуре было не к чему придраться, чтобы оно улеглось в печать от и до. Ни вольностей, зачастую пробрасываемых Языковым походя, ни шуток для узкого круга людей. То есть: Языков (и Дельвиг вместе с ним) рассматривает это послание не как обычное, а как в какой-то степени программное, которое обязательно должно быть обнародовано.
Если мы начнем искать причины не совсем оптимистичного настроения Языкова в это время, то обнаружим, что вокруг Языкова образуется много пустоты, что он неожиданно остро начинает ощущать свое одиночество. Да, дерптские друзья рядом, но… Воейкова уехала лечиться за границу. До Пушкина не доаукаешься. Начавший складываться новый круг распался: Хомяков, не увольнявшийся из гвардии, а бравший долгий отпуск, чтобы заняться литературными делами, возвращается в действующую армию и отправляется на русско-турецкую войну; братья Киреевские отбыли за границу для повышения образования и неизвестно, когда вернутся; разъехались и другие. А кто не разъехался – тот на каторге или в ссылке или воюет, разжалованный в солдаты, как Бестужев (Марлинский), к которому Языков относится с прежними почтением и любовью.
И Дерпт все больше тяготит. Языков прямо-таки взывает к братьям: оплатите мои долги и дайте мне возможность умотать отсюда!
А смерть опять начинает описывать свои круги, ближе и ближе. В начале 1829 года Языков получает с разницей в один день известия о смерти Воейковой и о смерти Грибоедова.
Языков погружается в долгое молчание. Исходя из скорости тогдашней почты, можно прикинуть, что о смерти Воейковой он узнал в районе 20 марта. И лишь в письме родным 24 апреля, больше чем через месяц, он коротко и сухо пробрасывает, среди других новостей: «Воейкова скончалась в Ницце и погребена в Ливорно».
Нет сил рассказывать? Язык не поворачивается и рука не держит перо, чтобы что-то к этому добавить? Или обнаружил, не без ужаса и стыда, что прошлое осталось в прошлом, нет никаких чувств, перегорели, и надо это как-то осознать, с этим жить? Как сказал Пушкин по сходному поводу (о смерти Амалии Ризнич): «Из равнодушных уст я слышал смерти весть И равнодущно ей внимал я…»
Лишь через два года, окончательно перейдя в новую для себя поэтическую эпоху, Языков напишет замечательное прощание с Воейковой, стихотворение ее памяти. (И Александр Тургенев отметит в своем дневнике 19 октября 1831 года: «Слушали до трёх часов утра стихи Языкова о милой “Незабвенной”». А мы прикинем: сколько надо, чтобы прочесть это стихотворение? Оно довольно длинное, но максимум пятнадцати минут хватит. Значит, Языкова заставляли читать его вновь и вновь…)
А пока что… Едва получив известие о смерти Воейковой, Языков с лихорадочной скоростью завершает второй – прощальный – цикл дерптских студенческих песен (22–23 марта, к этому времени письмо из Петербурга от Аладьина от 16 марта наверняка получил, даже если была некоторая заминка на почте). И прежде всего задумывается о собственной смерти. Это стихотворение будет воспринято всеми близкими и друзьями Языкова как завещание – и будет точно выполнено в день его похорон:
И без перехода – озорной гимн в честь невесты друга, тоже дерптского студента, Фломаитского, сложенный по его просьбе:
Такие дифирамбы на заказ Языков писал охотно и с удовольствием, но не очень ими дорожил, для него это было как разыгрывание гамм, чтобы технику не утратить; огромная часть их попросту пропала; а тут Языков не только не дает такому «необязательному», «заказному», «мелкотравчатому» стихотворению сгинуть без следа, но и включает его в окончательный вариант второго цикла дерптских песен, ставя, под номером IV, между песнью-завещанием и «Прощальной песнью» («В последний раз приволье жизни братской…»)
Чуть ли не в любом из советского времени очерков от творчестве Языкова утверждалось, что второй цикл студенческих песен – резкое падение уровня, что у Языкова происходит примитивизация образа свободы, не идущей дальше свободы разгула, желательно с красотками, и винопития, а отсюда, и сама поэзия становится пустоватой, докатываясь до безвкусицы. То бишь, подобный взгляд навязывали читателю семьдесят с лишком лет, а если еще мы учтем, что и долгое время после 1991 года лишь такие очерки были доступны, других не появлялось или их было трудно найти, то скольким поколениям навязали удобную идеологическую схему: после яркого юношеского взлета через пошлость поздних «бурсацких» песен к прямой реакционности. Конечно, читатель не дурак, его не обманешь, и мощный звук поэзии Языкова говорит сам за себя, но осадок-то все равно остается: осадок, который копился чуть не век. Представляете, какой бескультурный слой нарос? А между тем шутливая «Марья Петровна» – как проблеск ясной лазури между двумя напряженнейшими произведениями, она и оттеняет их напряженность, и привносит в цикл ощущение полноты и богатства жизни, в которой радость и горе рядом, и всему есть место. Здесь Языков проявляет себя подлинным мастером композиции. Пушкин к тому времени уже не раз высказывал мысли, что «напряжение» появляется из «смешения родов комического и трагического», что «волос становится дыбом от Гамлетовых шуток», и подобные им, и Языков не мог не обсуждать с Пушкиным неоднократно эту проблему «напряжения» и «смешения родов». Это не значит, что Пушкин Языкову «подсказал»… Но по крайней мере это значит, что Языков был с этими взглядами знаком и действовал осмысленно, а не в темноте на ощупь. Второй цикл «студентских» песен – это первый реквием по Воейковой, и звучат в нем самые разные инструменты, от колоколов до флейт.
И отсюда – прямой путь к великому «Пловцу», который создается в том же году. Языков создал несколько стихотворений под этим названием, но «Пловец» – «Нелюдимо наше море…» остается такой вершиной, каких немного в мировой поэзии. Да, «Будет буря…», но «…мы поспорим И помужествуем с ней». В «Пловце» и через «Пловца» Языков оправляется от растрепанных чувств и готов двигаться дальше. Он снова бодр и прям, его не пугают новые битвы и потрясения на его поэтическом пути.