Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 47)
В балладе «Кудесник» святитель Феодор делает усилие, а князь применяет силу.
В данном случае сила и усилие настолько взаимосвязаны, что у нас, пока мы сразу по прочтении еще под впечатлением мощного языковского стиха, не возникает сомнения в правоте и правомерности применения силы. Конечно, можно попробовать разобраться с очень сложным переплетением этих двух понятий, и сказать, например, что вынесенная Языковым за рамки повествования смерть святителя Феодора является соединением несовместимого: победы христианства и искупления этой победы, потому что ради нее была пролита кровь; кровь постороннего, а не мученика или исповедника, веру укрепляющая («отдавайте свою кровь и щадите чужую»); при том, что сам кудесник очень напоминает бешеную собаку; и мы можем говорить о том, что святитель Феодор принимает смерть не по воле рока, не по железной неизбежности предсказания судьбы, а по собственной свободной и доброй воле – со своей смертью он утверждает царство свободы не только для себя лично, но и для всего Великого Новгорода, за который несет ответ…
Можно было бы развить все эти мысли, прояснить опущенные пока логические связки – но будем помнить прежде всего, что сам Языков твердой рукой отстраняет этот финал за пределы повествования. И не из-за боязни цензуры, что, мол, если возникнет смысловой оттенок правоты кудесника, то стихотворение сделается непроходным в печать. Такое Языкова никогда не смущало. Нет, ему это не надо, потому что он почти неприкрыто любуется князем и его мгновенным решением. Князь прибегнул к силе, отстаивая веру – но сила-то одолела зло, а значит, за всей новой верой есть сила, побольше, чем за старой, побольше, чем была за Олегом. А значит, правда за христианством, и именно христианство – именно и только – нужно Руси, чтобы двигаться дальше.
Языкова продолжает влечь к силе, как влекло его при создании «Ливонии», «Меченосца Арана» и некоторых других произведений первых дерптских лет. Эта тяга, это пристрастие сохранится в нем до конца жизни, но разные облики и формы будет принимать, возносясь до своей противоположности, до усилия, особенно под воздействием Гоголя, братьев Киреевских и Хомякова.
Оттого в связи с Языковым мне порой вспоминается другая история из далекого для Языкова, но неизбежно надвигающегося будущего.
Небезызвестный Феликс Эдмундович Дзержинский был родом из хорошей дворянской семьи, имевшей собственного духовника и исповедника, человека очень умного и чуткого. Подростком Дзержинский сильно увлекся религией, даже подумывал постричься в монахи. Он стал главным надзирателем в своей семье: делал выговоры сестре и другим домашним, что они недомолились, что про постный день забыли, что не так поклонились, не так перекрестились, тщательно следил, чтобы все как штык вставали на утренние и вечерние молитвы и отчитывали все от и до, и так далее. Кончилось тем, что семья попросила своего ксендза как-то поговорить с мальчиком, потому что житья от него нет. Ксендз стал объяснять Феликсу, что в христианстве ничего нельзя добиваться принуждением и силой, только личным примером и приветствуя то, что делается по доброй воле, а замечания, выговоры и понукания к молитве – это уже не христианство. Дзержинский хмуро выслушал его и высказался в том смысле, что, нет, это для меня не подходит, я хочу действовать и, если надо, силой все человечество к счастью привести – и ушел в революцию.
В Языкове порой просвечивает это «дзержинское». Просвечивает оно и в «Кудеснике». И возникает оно прежде всего потому, что для Языкова сила и усилие, сила и благость так и не синтезируются, существуют по отдельности, не находя ту точку равновесия и точку опоры, в которых из них возникнет нечто новое и единое. Так сказать, они для Языкова остаются не единой монетой с двумя сторонами, а двумя отдельными чеканными формами – для аверса и реверса, «орла» и «решки» – и он эти две формы вертит в руках и никак не может сообразить, как же приложить их к плоскому кругляшу металла, чтобы изображение возникло одновременно с двух сторон и чтобы пустой кругляш превратился в полноценную монету, где два изображения дополняют друг друга и друг без друга не могут существовать.
Решение вопроса Языков будет искать до конца своих дней. Найдут его, в итоге, другие – сперва Лермонтов, потом Некрасов – но Языков будет первым, кто этот вопрос вообще поставит в русской поэзии.
Понятно ли, что, говоря про «впервые», я имею в виду, что впервые этот вопрос будет поставлен чисто поэтическими средствами, не философски-умозрительно вплетен в ткань стихов, с рифмовкой или без, а будет возникать из самого языка, из тех его концентрированной сути и проявленной гармонии, которые он обретает в истинной поэзии?
Тут очень интересно и показательно взглянуть на одно позднейшее разрешение этого вопроса, близкое к «Кудеснику».
В «Кудеснике» князь (князь Глеб) прикладывается ко кресту и «вдруг» получает откровение – или озарение – что ему делать, и берется за топор.
В сказании «О двух великих грешниках» Некрасова ровно такое же «вдруг» настигает бывшего атамана Кудеяра – будущего инока Питирима – со схожим результатом; что, вроде бы, сам Господь вдохновляет его на насильственное действие.
Приведу, на всякий случай, весь финал сказания – для тех, кто давно читал и подзабыл.