Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 31)
. . . . . .
Полная картина. «Любя немецкие науки И немцев вовсе не любя…» – круг друзей, объединившихся вокруг Языкова, становится первым зачатком – колыбелью – студенческого общества (студенческой корпорации) «Рутения», создаваемого по почину Языкова и под его напором общества русских студентов Дерптского университета; общество просуществует довольно долго, но так и не получит официального статуса; Языков сперва будет возмущаться, как же так, университетское начальство позволяет немцам регистрировать самые разные общества, в том числе называемые в честь деятелей Ливонского и Тевтонского орденов, а русское общество, с самыми безобидными намерениями, чисто культурными, с отказом от дуэлей и прочего «пьянства и буянства», которые в негласный кодекс чести немецких обществ входят, регистрировать отказывается – и это на территории Российской империи! Потом Языков махнет рукой, теплых чувств к «немцам» эта история ему не добавит, и послужит, возможно, одной из причин, по которым он решится окончательно покинуть Дерпт, а борьба за официальный статус общества продлится очень долго, аж до 1860-х годов, да так и уйдет в песок.
А мы вглядимся отдельно в вольнолюбивую линию в этих посланиях. Свободолюбивых стихов Языков пишет в ту пору очень много, сказывается влияние Рылеева и Бестужева, и не только в чисто «политической» лирике, но и в его посланиях и в студенческих песнях эти бунтарские настроения то и дело звучат в полную силу.
И в посланиях Киселеву в самом разном виде, но всегда негативном, склоняются «поп и государь».
И вот здесь напрашивается очень показательный пример, который, по-моему, много объясняет.
«Попы и государь», «попы и цари», «попы и русская глупость», «цари и русское рабство», все это так или иначе склоняется в стихах-агитках Рылеева и Бестужева. И все это – со вполне кровожадной направленностью. Вспомним хотя бы их известнейшую песню-агитку про кузнеца, который несет три кованых ножа – на попов, на вельмож и на самого царя…
Дальше – больше. Вспомним еще одно известное четверостишие:
Вокруг этого четверостишия столько шуму и пыли подняли, столько тумана напустили, практически на пустом месте заведя сперва споры об его авторстве, а потом ввернув и почти беспрекословное утверждение его авторства. Пушкин это написал, Пушкин! Да, очень похоже на то, что писали Рылеев и Бестужев – но ведь в нескольких списках запрещенных стихов подписано, что это Пушкину принадлежит. Вопрос, сколько искажений в этих из рук в руки переписанных списках, и что там мы находим стихи Языкова, приписываемые Пушкину, и наоборот, как-то сразу отметалось и почиталось неприличным. (Да и мало ли что приписывалось? 10 июля 1826 года Пушкин вполне определенно высказался в письме к Вяземскому:
И долгие-долгие годы, практически с 1917-го, любое замечание, что Пушкиным тут и не пахнет, воспринималось почти как идеологическая диверсия.
На самом деле, для того чтобы убедиться, что Пушкину это вряд ли принадлежит, надо сделать совсем простую вещь: взять «Словарь языка Пушкина» и поглядеть, в каком контексте и с какими смысловыми оттенками он употреблял слова «добрый», «гражданин», «забавить» или «позабавить», или, как прилагательное, «забавный» и так далее.
Ни в чем нет совпадения с пушкинским употреблением этих слов!
Кто хочет, пусть сам эту работу проделает.
Но главное – Пушкин никогда не был кровожаден. Он мог быть порывист, горяч, обуреваем жаждой мщения («Почитаю мщение первой из христианских добродетелей…»), но – кинем еще один взгляд и на только что приведенную цитату из письма к Вяземскому – он с ужасом и отвращением относился к «русскому бунту, бессмысленному и беспощадному», он никогда не смаковал насилие, не избегая при этом всей правды жизни, любых жестоких сцен. Когда в «Песнях западных славян» с человека заживо сдирают кожу, мы воспринимаем это с ужасом, без всякого эстетического, или какого прочего, любования. Он всегда на стороне жертв – если уж пишет о революции, то не о ком-нибудь, а о гильотинированном поэте Андрэ Шенье. (И – парадокс – вырванный из контекста кусок оды «Андрей Шенье» про «…Убийцу с палачами Избрали мы в цари. О ужас! о позор!..» распространяется будущими декабристами как очередная агитка – Пушкину потом пришлось объяснения по этому давать.) Да и что касается попов… Тоже – простой пример. В «Сказке о попе и работнике его Балде» Пушкин пишет в черновом варианте: «…А от третьего щелка Брызнул мозг до потолка…» – и сразу же перечеркивает, словно отшатнувшись, и переделывает: «…А от третьего щелка Вышибло ум у старика», и сразу не только «наказание» резко смягчается, но и появляется нотка сочувствия и жалости: ведь стар был поп, чего ж со стариком-то было так обходиться, эх, зря он, дурошлеп, большим пройдохой себя вообразил…
Слишком на Пушкина отвлеклись? Но все это имеет прямое отношение к Языкову. Много писали о том, что, вот, после трагедии декабристского восстания и наступления реакции «поверхностный либерализм» Языкова быстро испарился и улетучился. Однако ж, представим: Языков, зачастую воинственный на словах, но по жизни добродушный и чурающийся всякого физического насилия, – Языков, который с радостью участвует во всех состязаниях на силу и ловкость, и через костер прыгает, и в свайку, бабки и лапту играет так, что дай Бог всякому («Нашу праздность тешит свайка… Православная игра!»; и здесь не преминул «немчуру» кольнуть), и мощными гребками пересекает любую реку или озеро, и пешком прогуливается на летнюю дачу Воейковой (19 верст от Дерпта туда и 19 обратно; хоть и жаловался потом, что по непривычке к долгой ходьбе и ноги онемели, и мозоли себе нажил, но вы сами-то попробуйте пройти 40 километров в день – большинство, пожалуй, не просто мозоли наживет, но и «мама…» сказать не сможет), – и тот же Языков, которого коробит от забав членовредительских, а то и смертоносных, даже в кулачных боях на Масленицу не участвует не по трусости, а потому что неприятно бить человека по лицу, а уж от дуэлей его вообще коробит, относится к ним с нескрываемым осуждением, хоть и берет уроки фехтования, раз дерптскому студенту положено уметь фехтовать, но умение свое демонстрирует лишь в тренировочном зале – и весь этот Языков берет на вооружение арсенал Рылеева, а как же иначе, если у Рылеева есть и гражданская позиция, и масштабность замыслов («Думы» – масштабное поэтическое полотно русской истории, поэма «Войнаровский» закончена, «Наливайко» начат…), до которой Языкову расти и расти, и жесткость в нем имеется, которую Языкову очень хотелось бы в себе воспитать… Есть в Рылееве державность Державина, а Языков пока так и остается певцом хмеля, дружбы и других житейских радостей жизни, и единственное его желание: чтобы власть в эти житейские радости не вмешивалась («Наш Август смотрит сентябрем – Нам до него какое дело! Мы пьем, пируем и поем Беспечно, радостно и смело…»); надо, надо себя укрупнять. Но заимствование «попов» и «царей» в чисто рылеевском смысле и с чисто рылеевской интонацией оказывается механическим, неорганическим, нашлепкой чужих штампов на свое собственное мировоззрение и свой собственный язык. Стоит Языкову чуть отступить от этих штампов, и его вольнолюбивые стихи обретают совсем иные оттенки: