Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 14)

Все окружающие не очень, мягко говоря, одобряют этот очередной демарш. 6 апреля 1820 года, перед самым отчислением Языкова, Свербеев пишет его брату Александру:

«Брат твой Николай ленится и в Институт не ходит. Не смотря на советы П.М. и мои убеждения, он непременно хочет оставить Институт, не имея в виду ничего лучшего. Мое мнение – что позволять сие ему никак не должно. Ни постом, ни на праздниках не был он у Петра Андреевича [Кикина]. Это должно огорчить тебя немного. Впрочем, дай пройти чаду молодости; приезжай скорее, заставь его заниматься, удали от него всякое рассеяние, ибо, по его характеру, оно для него совершенно опасно, и таким образом он опять выйдет на прямую дорогу…»

Нашел, к кому обращаться! Как Александр «удалит всякое рассеяние» от младшего брата, если одно слово «это мешает мне писать стихи», «это губит мой дар», или, напротив, «вот увидишь, как я расцвету!» – и Александр тает, и во всем готов потакать, и во имя поэзии Николай может делать всё, что угодно.

Да ничего уже и не поправишь. Языков настолько манкировал занятиями, что никакое самое высокое заступничество не помогло бы.

Добившись своего, Языков спешит отбыть из Петербурга на родину, в имение, под крылышко к брату Петру. Здесь он клянется продолжить «занятия», чтобы хоть аттестат получить и числиться дипломированным специалистом: что немаловажно при дворянской табели о рангах. Но его «занятиям» опять-таки начинает мешать абсолютно все. Наезжает его шурин Александр Дмитриевич Валуев, муж его сестры Александры Михайловны, один или вместе с сестрой и их новорожденным – двухмесячным – сыном Дмитрием, который спустя двадцать лет станет любимым племянником Николая Михайловича, надеждой его жизни, чью безвременную смерть он будет так горько оплакивать… Но пока что – они только мешают, сбивают с толку, «под ногами путаются»… И общаться с ними надо, и отдельной тихой комнаты, необходимой для занятий, он в итоге лишен, и вообще в доме слишком тесно становится, что не способствует… Рад бы переместиться в Симбирск, в большой семейный особняк, где всегда есть место для уединения, но не может «за безденежьем». При этом денег на жизнь ему вполне хватает, но он же не может, переехав в Симбирск, не «показаться» – не участвовать в балах и не отдавать визиты – а на это совсем иные средства нужны. Наконец, брат Петр внял его мольбам, обеспечил, и 22 ноября Языков прибывает в Симбирск: Петр нагонит его чуть позже, а пока остается в деревне, решая хозяйственные дела. Симбирск его тоже разочаровывает. Он пишет брату Александру, что попал «в болото человеческих глупостей». Старается язвить: «Вот вам самые последние симбирские новости. Ив. Дм. Апраксин скончался и оставил весь город в полном недоумении, кто без него будет начинать польския в здешнем благородном Собрании. Анна Фед. Наумова вышла замуж за Чегодаева – вот старые молодые: лишь успели жениться, уж имеют одиннадцать человек детей. Назарьев, может быть вам и неизвестный, женился на своей девке. Слава Богу, это обыкновение входит в моду, и права супругов распространяются; то ли дело, как жена крепостная: муж может ее продать, заложить и отказать в наследство».

И даже слишком сытная жизнь симбирского дома, стремление всех родных откормить любимого сыночка и брата, который, небось, завял на хилых петербургских харчах, оказывается серьезным препятствием на пути постижения науки, полностью выбивает из колеи. «Я никак не могу здесь заниматься, и ежели братец [Петр Михайлович уже прибыл из деревни] дня через четыре не отправится за Волгу, то я должен буду явиться к Вам с полным чревом и с пустой головой…» (брату Александру 30 ноября) «Как бы то ни было, а здесь заниматься почти невозможно: весь день приносишь жертвы Богу объядения, и одна ночь остается на упражнения ума, к которым тело, отягченное дневными суетами, неспособно…» (брату Александру 7 декабря).

Словом, всё одно к одному. Да еще – как раз ту комнату, которую Николай Языков планировал занять для своего уединения, Петр Михайлович занимает как самый удобный кабинет, где он и все хозяйственные дела решает, и принимает многочисленные визиты: ему, ставшему главой одной из богатейших и древнейших семей губернии, спешит отдать визиты «весь Симбирск». А между визитами – разговоры и переписка о «заводе, хлебе, винных бочках, отжигательницах и прочем».

Невольно закрадывается сомнение: не лукавил ли немного Николай Языков? Зная Петра Михайловича, его характер, его любовь к брату и уважение к поэтическим трудам брата, можно определенно предположить: если бы Языков хоть раз заикнулся, что, мол, твой кабинет нужен мне для штудий, а ты выбери другое помещение – комнат в особняке более чем хватало – Петр Михайлович сразу бы уступил. Выходит, пока Языков плачется в письмах Александру Михайловичу на горькую свою судьбину, всячески препятствующую нормальным занятиям, его на самом-то деле все устраивает, и если он чего страшится, то лишь того, что Петр Михайлович скажет ему: «Тебе, наверно, неудобно заниматься по всяким углам, занимай-ка мой кабинет…»

И кажется, что с момента публикации первых стихов и бунта против кадетского корпуса предстает Николай Языков этаким капризным увальнем, недорослем, чуть ли не истеричным, готовым в любой момент топнуть ножкой, этакое то ли «не хочу учиться, а хочу жениться», то ли «головокружение от успехов» – меня напечатали, серьезные люди уже считают меня великим поэтом, так что вы все передо мной? – проявляющиеся в разных формах. В общем, картина неприятная. Но, если взглянуть чуть поглубже: во-первых, при всех «выкрутасах», Языков сохраняет почтительный и скромный тон по отношению к старшим братьям, он жалуется и хнычет, но даже тени залихватского хамства не возникает нигде и никогда. Во-вторых, месяцы в Симбирской губернии оказываются для Языкова очень плодотворными, он вернется в Петербург с целым ворохом новых стихов, причем действительно поднявшись на новый уровень, исчезает все юношеское и недозрелое, что еще сквозило в «Послании к Кулибину», перед нами – поэт, разворачивающийся во всю ширь. И это не считая многих стихов, для нас утраченных. Продолжая робеть перед девушками, Языков утрачивает свою робость, когда дело доходит до его поэтического призвания. На балах и в Благородном собрании он смело заявляет: я – поэт, хотите, я стихи в вашу честь напишу? И пишет. А симбирское общество ахает: действительно, поэт, и в уважаемом столичном журнале его напечатали, и вон как складно он любой мадригал составляет, да еще из такой хорошей семьи, богач и завидный жених – симбирское общество готово его на руках носить. Может, от этого голова у Языкова немного и кружится, и он с радостью вдается в местные проказы, гулянки и попойки со сверстниками, но ясности мысли не теряет, и очень четко, жестко и трезво судит о том, что относится к «болоту человеческой глупости», к неприглядным, а порой и страшным сторонам жизни провинции. «Мужиков бесчеловечно грабят; коронному мужику стоит 25 обрить лоб – губернатор спит и ничего не видит; в его глазах обдирают мужиков в правлении». И много других горьких и точных наблюдений.

А главное: чтобы вернуться в столицу с подобным поэтическим багажом, надо было работать много и усердно – «пахать» – все другое задвигая побоку, иначе не удержишься на взятом уровне; тут и канувшие в Лету мадригалы, посвящения и экспромты местным красавицам отнюдь не лишнее дело: на таких безделушках постоянно оттачивается мастерство.

Выходит, всё «нытьё», все «капризы» Языкова – дымовая завеса, которой он прикрывает упорный и неустанный труд, чтобы никто от него лишнего не требовал и никто его от этого труда не отрывал, зная об «объективных обстоятельствах», мешающих ему, Николаю Языкову, хорошо подготовиться к экзамену,

Думается, Петр Михайлович разгадал игру брата. Мог ли он надавить на Николая, прижать его всем своим авторитетом, чтобы тот «взялся за ум»? Петр Михайлович никогда ничего категорически не требовал и жестких ультиматумов не ставил: он уговаривал и увещевал, мягко, но решительно, по-доброму, но при этом с такой силой, которой трудно было не подчиниться. И Николай обычно сдавался – кроме нескольких «бунтов» подряд, уместившихся в достаточно короткий промежуток с весны 1819 по начало 1821 года. Но за все симбирское время в этом промежутке мы не встречаем ни намека на то, что Петр Михайлович пытался как-то воспитывать брата или несколько подсечь его ставший слишком неуправляемым полет. Понимал: своим умным и отзывчивым сердцем, что брату сейчас важнее набрать силу как поэту, чем долбить постылый гранит науки, и потому делал вид, что верит его усердию в занятиях? Или – вполне может быть – списал все метания и все противоречивые желания и выплески на неизбежный переходный период подросткового возраста, который каждому нужно пережить, и когда человека лучше не «прессовать», как сказали бы мы сейчас, чтобы не спровоцировать его на еще большее бунтарство? Он сам еще очень молод: в двадцать один год принял на себя обязанности главы семьи, и свежа еще память, как в нем самом что-то такое вскипало как протест против устоявшегося мира, и так хотелось этот мир порушить и перестроить по своему пониманию. Не будем забывать, что в этот период Языкову, пусть он и замечательные стихи пишет, от пятнадцати (начало первого бунта) до семнадцати (возвращение из Симбирска в Санкт-Петербург) лет – самый что ни на есть подростковый возраст, со всеми его кризисами и комплексами, тем более, по понятиям девятнадцатого века, в котором все странно перемешалось, в пятнадцать лет становятся взрослыми людьми, в двадцать – полковниками и генералами, но с другой стороны «Подросток» Достоевского со всеми его комплексами – старше Языкова…