Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 13)
И это, по понятиям тех времен, называется неуспехами в учении? «Зажрались», сказали бы мы сейчас, – либо, кому-то очень хотелось представить Языкова ленивым неучем; по крайней мере, легенду о нем поддержать. Созданную, возможно, самим Языковым: мол, ко всему, кроме поэзии, я отношусь спустя рукава, а если что, феноменальная память всегда выручит, – за ночь перед экзаменом заучу то, что другие учат целый год… Но есть вещи, которые просто нельзя за ночь заучить как попугай. И в физике, и в химии (и в фортификации, и в архитектуре) надо понимать внутренние взаимосвязи вещей (веществ) и предметов, иначе запросто засыплешься на экзамене, когда из одной формулы не сможешь вывести другую, или объяснить, почему одна химическая реакция должна неизбежно следовать из другой, или (относится как к фортификации, так и к литературе) показать необходимую пропорциональность нагрузки на фундамент при определенной мощи строений и определенных почвах… Да и в зоологии, и в ботанике – классификацию Линнея надо не просто заучить, но и уметь объяснить, как и на чем она выстроена.
Другое дело – мы можем обратить внимание, что Языкову тем лучше и легче дается предмет, чем основательней можно, так сказать, «потрогать его руками», ощутить его материальную основу, видеть и ощущать его действие в окружающем – живом, предметном, воспринимаемом – мире. И тем хуже у него обстоит дело, чем предмет абстрактнее, чем больше он требует отвлеченного мышления, умозрительных конструкций, за которыми не ощущается ни цветения растений и повадок животных, ни плоти истории с ее битвами и восстающими городами, ни яблока Ньютона, ни внезапных преображений «раствора меди», с которыми сражается его однокашник «химик Василий» (Василий Васильевич Любарский) – тут Языков так проникается его страданиями «в надежде получить вожделенный голубец», что откликается ему эпиграммой:
При всей простоте эпиграммы, надо было понимать, что и как делает «химик Василий» и какими методами каких результатов он добивается, чтобы ее написать. Так что насчет бездумного заучивания… гм… гм…
А далее, ступенька за ступенькой: за статистикой и юриспруденцией (римским и российским правом) все-таки проглядывают судьбы людей, как-никак, а проглядывают, и за всеми выкладками и сухими казенными фразами можно уловить и крестьян, убирающих урожай, и горняков, вгрызающихся ради металлов и самоцветов в уральские горы, и гулкое пламя плавильных печей, и споры о наследстве либо о торговле, и честных судей, и судей-крючкотворов, и растерянного должника, и грозного заимодавца… А вот математика, как и закон Божий – здесь без умения мыслить чистыми абстракциями никуда не денешься, в этом они схожи, и Языков «проседает» на этих дисциплинах. Странно, что среди предметов, воспринимаемых им как чистые абстракции, оказывается и немецкий язык – который он очень скоро будет знать не хуже русского. Возможно, потому, что этот язык воспринимается Языковым как язык умозрительных понятий, в отличие от французского, где каждое слово пропитано тем или иным эмоциональным оттенком. И еще более странно, что, погрузившись в немецкий язык, Языков кинется с головой и в немецкую философию, в Гегеля, Канта, Шеллинга и прочих, умозрительнее которых трудно себе что-либо представить – будто борясь с собой, перебарывая себя, заставляя себя преодолевать те барьеры, где у него что-то «не получается». Результаты будут довольно неожиданными (или, наоборот, более, чем ожидаемыми – для кого как). Но это мы в свое время увидим.
Как бы то ни было: если бы современный старшеклассник выходил с таким аттестатом о неполном среднем образовании (в пятнадцать лет – то есть, по-нынешнему, еще два старших класса одолеть надо, для полного среднего!), выдержав со сравнительным успехом экзамены по самым разнообразным дисциплинам, от высшей математики и тонкостей права до чисто гуманитарных областей, включая несколько иностранных языков, и набрав вполне неплохой, если подсчитывать, средний балл – какие родители не порадовались бы? Ну, может, лишь самые придирчивые. Если же не вставать в позу до крайности придирчивых родителей, то надо согласиться: успехи Языкова весьма весомы, образование он уже получил очень качественное, и в образе лентяя и неуча, всю жизнь увиливавшего от постоянной и систематической работы, слишком много от мифа, чтобы мы и дальше этого образа придерживались.
С этим аттестатом Языкова и зачисляют в Институт инженеров путей сообщения. А дальше…
Дальше одна за другой следуют и неприятности, и несуразицы, и настоящие беды.
Языков начинает с того, что ищет себе отдельное жилье: он уже совсем взрослый, студент Горного института, а не какой-нибудь кадет, за дисциплиной которого нужно следить и надзирать, он должен стать полностью самостоятельным и даже опеки любимых братьев над собой больше не допустит. И, вроде бы, сперва все складывается удачно. 18 октября 1819 года Языков пишет родителям, что нашел хороший вариант: комнату на квартире чиновника Фетина, который живет рядом с Горным институтом и готов, кроме того, заниматься с ним математикой, подтягивая Языкова по этому не самому легкому и приятному для него предмету. За жилье и уроки Фетин берет 1500 рублей в год ассигнациями – сумма совсем не маленькая, но не выходящая за пределы разумного (при условии, что Фетин репетиторством будет заниматься честно и усердно, полностью отрабатывая получаемые деньги; в 1819 году ассигнации еще не так «проседают» по отношению к курсу серебряного рубля, как это случится позже, но уже тогда эта сумма катится к отметке в 1000 рублей серебром), и для богатейшей семьи Языковых отдать такие деньги за проживание и учебу младшего сына – не разговор. Единственно, что смущает Языкова: у Фетина пока имеется еще один жилец, тоже из учеников, который Языкова сильно стесняет. Но вот-вот товарищ Языкова по съемной квартире должен съехать, «и потому я надеюсь, что мне у него [у Фетина] будет веселее».
Неизвестно, успел прочесть это письмо отец Языкова или нет: Михаил Петрович умирает как раз в эти дни. Почта работала хорошо и слажено, но, все равно, какое-то время на доставку письма требовалось, даты получения не обозначено; можно предположить, что оно пришло до смерти отца, раз Николаю Языкову сразу было оплачено проживание у Фетина; но ведь это мог сделать и старший брат Петр, принявший на себя все хозяйство.
Для Николая Языкова – да и для всей семьи – это страшный удар. Отец был центром притяжения, вокруг которого вращалась семейная жизнь, как бы далеко ни разносило детей; это им была создана удивительная атмосфера семейной любви и доверия, с мягким юмором превращаемых в семейную игру, где были немыслимые прозвища, провозглашение семьи «Конторой», бесконечные импровизации и едва ли не «спектакли» и «капустники» на темы семейной привязанности – не от них ли развился в Николае Языкове тот дар стихотворной импровизации, с которым нам предстоит встретиться чуть позднее. Простой отставной поручик и провинциальный богатый землевладелец Михаил Петрович Языков, почитавший Державина, Ломоносова и старые выпуски «Русского Вестника» был далеко не прост, когда вглядываешься в глубину его души и в то ощущение поэзии быта, которое он сумел передать своим детям. Да, он бывал так же простодушен и добродушен (а порой, кажется, и прекраснодушен), как и его младший сын; что ж, в то время, в его поколении, многие помещики глядели на жизнь через розовые очки, но не всем было дано совмещать это с… «поэтической трезвостью существования», если позволите употребить такое немножко парадоксальное выражение; с той трезвостью, которая наделяет даром любить свою семью и все окружающее истинной глубокой любовью, без сентиментальности и без начетничества.
В семье сразу происходят резкие перемены. Петр Михайлович бросает Санкт-Петербург и переезжает в имение, чтобы управлять делами всей семьи. Все последующие годы будут для него загружены донельзя, просто удивительно, как он все успевал, ведь он и научную работу не бросил, и то и дело в экспедициях, где им сделаны первые крупные открытия в геологии и палеонтологии; он одной рукой пишет научные статьи, другой – заполняет хозяйственные книги и финансовые подсчеты, причем и с тем, и с другим справляется очень удачно, растут и благосостояние семьи и его научная репутация. Такое впечатление, что он должен был почти не спать, чтобы все успевать. И все это – тихо, скромно, без малейших претензий на то, что «раз я старший и главный, будете все ходить у меня по струнке!» Только забота, только мягкая и ласковая опека…
Может, поэтому он так мало пишет братьям, прежде всего младшему брату, сначала в Санкт-Петербург, а потом в Дерпт: времени на письма не хватает просто катастрофически. Основную переписку дерптского периода будет вести с Николаем Языковым брат Александр: остающийся в Петербурге, при Кикине, чтобы как можно выше подняться по карьерной лестнице.
Что до Николая Языкова, то он затевает новые резкие перемены в своей жизни – чуть ли не «идет вразнос», попросту говоря. Не проучившись и трех месяцев, он порывает и с Фетиным, и с Институтом инженерных наук (как часто именовали запросто Институт инженеров путей сообщения). И ведь его доводы неразумными не назовешь: во-первых, даже после того, как съехал «сосед», Фетин так и не предоставляет ему отдельную комнату, продолжает держать в проходной – практически, в прихожей – где и холодно (прихожая почти не протапливается, в отличие от внутренних комнат), и неудобно, и неуютно; занятия математикой, на которые подписался Фетин – сикось-накось, изредка, фикция, а деньги он продолжает драть как за полноценное преподавание математики; во-вторых, резко изменилась атмосфера в Горном институте, после разгрома Казанского университета, где во главе был поставлен пресловутый Магницкий (мракобес – как осторожно соглашаются («допускают») даже близкие к царю люди) и назначения попечителем Санкт-Петербургского университета Рунича, который действует в духе Магницкого, приходит черед и Горного института, и Языков жалуется, что вместо нормальной учебы получил сплошную муштру и всяческие притеснения, и ему, и всем другим студентам в такой ситуации не до наук; новый директор Горного института полковник Резюмон держит студентов, по выражению Языкова, «в ежовых рукавицах», прибегая к чисто воинской системе дисциплинарных наказаний и взысканий; – вывод у Языкова один и железный: от такой «учебы» надо бежать куда подальше! Казенная муштра его просто погубит! В итоге, пребывание Языкова в Горном институте через полгода завершается краткой записью: «Выключен за нехождение в Институт».