Алексей Биргер – Николай Языков: биография поэта (страница 12)
В этом стихотворении обозначается и еще одна важная особенность всей поэзии Языкова последующих лет: она открыто, подчеркнуто биографична. Элегии, послания и зарисовки Языкова выстраиваются в настоящий поэтический дневник, порой более достоверный и информативный, чем его подробные письма о житье-бытье, особенно брату Александру, и воспоминания самых близких людей о нем. По его стихотворениям лучше и полнее всего складывается картина его жизни – не только внутренней жизни, с размышлениями, поисками, метаниями, взлетами и падениями духа, метафизикой и мировоззрением – но и жизни самой обычной, порой предельно бытовой, каждодневной: где был, что делал, куда решил поехать, откуда вернулся, где и как лето или зиму провел, что ел, что пил, хорошо ли спал, с кем встречался – и все это подробно, с яркими деталями. Очень скоро будут написаны и «Ответ на присланный табак», и послание «К халату», и «Элегия» на безденежье, и многое другое, из чего составляется объемная картина повседневной жизни.
С одной существенной поправкой, конечно – которую нужно постоянно держать в уме. При всей точности и биографичности, мы имеем дело не с самим Языковым, а с авторским «Я» (лирически-биографическим «Я») его поэзии. Поэзия всегда дает жизнь в суперконцентрированном, преображенном ради выявления единственной правды, виде. Отсюда, и в идеализированном, преувеличивающем главное и уничижающем второстепенное, виде. И потому авторское «Я» самых биографичных стихотворений далеко не всегда совпадает с реальным (историческим или житейским) Языковым. Мы будем то и дело ставить знак равенства между ними, но – очень прошу, и простите за занудливое повторение! – держать в уме, что этот знак равенства сколько-то условный.
Хотя, конечно, условность эта способна в момент исчезать, стоит нам отойти от слишком приземленной точки зрения. И тогда правда жизни и правда поэзии проявляются в новом единстве. В XXXI строфе Четвертой главы «Евгения Онегина» Пушкин сказал об этом с предельной точностью:
Здесь всё – по делу, включая и «бог ведает кого» – как мы увидим чуть далее. Главное, «свод элегий» действительно «драгоценен».
Однако ж, возвращаемся в год 1819-й.
После того, как вышло «Послание к Кулибину», прозвучав неожиданно громко даже в те времена, когда чуть не в каждом номере каждого журнала печатались произведения, которые доныне входят в золотой фонд русской поэзии, Языков, что называется, уперся всеми копытами – так же неожиданно для родных, как неожиданен был его успех. Обычно он был достаточно покладист и уж старший из братьев, Петр, всегда мог убедить его в разумности или неразумности того или иного шага, но тут… Не забудем, Языкову шестнадцать лет – всего-то! – похвалы и благожелательные отклики со всех сторон если и не вскружили ему голову, то во всяком случае утвердили в желании быть поэтом и прежде всего поэтом, а если возможно, то и только поэтом, и он заявляет о своем твердом намерении оставить Горный Кадетский Корпус – это заведение мешает ему развиваться поэтически, душит его дарование, и он не позволит погубить свой дар!
Бунт шестнадцатилетнего юнца приводит в смятение всю семью – за исключением, пожалуй, Александра Михайловича, который устраняется от участия в активных «разборках»: он настолько благоговеет перед словом, особенно словом поэтическим, так мечтает о том, чтобы обрести собственный дар слова, пусть самый крохотный, с ноготок, и так восхищается младшим братом, у которого этот дар несомненно есть, что считает себя не вправе хоть как-то препятствовать развитию этого дара. А для всех остальных бунт Николая тем более shocking, что Николай всегда отличался и редким добродушием, и редкой покладистостью, готовностью никогда и ни в чем не обижать родных: всегда его удавалось в итоге уговорить не сбиваться с «правильного» пути.
Об этом говорит в своих воспоминаниях Дмитрий Николаевич Свербеев – троюродный брат братьев Языковых, тоже оказавшийся втянутым в эту историю и тоже пытавшийся повлиять на младшего кузена, чтобы тот не совершал необратимых шагов. Касается он и застенчивости Языкова, которая проявлялась во всем, кроме утверждения себя поэтом:
«Отличительной чертой его характера были необыкновенная доброта и любовь к ближнему. В каждом человеке он видел брата, но природная языковская дикость мешала ему сближаться с людьми. Женщин он боялся как огня, и вместе с тем мечтал о них постоянно. Образ женской красоты воспламенял его воображение, он воспевал их не одну, а многих, и был, кажется, пресерьезно влюблен в Воейкову, родственницу Жуковского и жену профессора…»
Касаясь уже 1840-х годов, когда Языков был смертельно болен, а Свербеев, после блестящей дипломатической карьеры, стал хозяином известнейшего литературного салона, последний особо отмечает, что и тогда Языков проявлял безмерное – можно сказать, мальчишеское, подростковое – уважение ко всем старшим членам семьи, включая самого Свербеева:
«Он не только искренне любил меня, но, как к старшему по летам, всегда изъявлял мне особенное уважение…»
А не так уж старше был Свербеев – ровесник Пушкина (с которым успел свести настоящую дружбу) и своего кузена Александра, на год младше своего кузена Петра. И если уж знаменитейший поэт, перенесший такие муки, что в своем инвалидном кресле выглядел глубоким стариком, – человек, который сам мог бы требовать особого уважения к его свершениям и его немощам, – не забывал соблюдать «семейную субординацию» (и к братьям всегда прилюдно демонстрировал почтение младшего), то легко можно представить, насколько крепко сидело в нем такое воспитание и насколько оно должно было сказываться четвертью века ранее, в конце 1810х – начале 1820х годов. И насколько должно было изумить всех впервые (и чуть ли не раз в жизни) проявленное Языковым открытое непокорство. А тут как раз и братьям пришлось разъехаться по делам. Свербеев вспоминает: «…в то время, когда он переходил из горного корпуса в инженерный институт в 20-х годах [тут память несколько подводит Свербеева, все-таки воспоминания писались полвека спустя после всех событий – в 1819 году это было], он, за отсутствием братьев, жил месяца два со мною…»
Эти два месяца, как мы увидим, приходятся на период с середины августа до середины октября. 10 августа 1819 года Николай Языков, по его прошению, окончательно отчислен из Кадетского горного корпуса – после того, как старший брат Петр, после многих трудных бесед с младшим братом, приходит с ним к соглашению: и он, Петр, и вся семья не против ухода Николая из горного корпуса, если при этом он продолжит образование и поступит в Институт путей сообщения: одно из лучших заведений того времени, где он и полезную профессию все-таки получит, и достаточно у него будет свободы для поэтического творчества. После этого Петр вслед за Александром отбывает по делам. А в письме родителям от 18 октября Языков сообщает, что переезжает на квартиру к чиновнику Фетину, живущему совсем неподалеку от Института – за место в квартире, содержание и уроки математики Фетин положил Языкову 1500 рублей ассигнациями в год.
Так что между 10 августа и 18 октября Свербеев плотно занимается «делом» Языкова, приютив его на это время у себя.
Но основные казенные хлопоты выпадают, конечно, на плечи статс-секретаря Петра Андреевича Кикина, активно покровительствующего всем своим родственникам – и Александр, как мы упоминали, служит при нем, и Свербеева именно он продвигает в это время на дипломатическую службу. Кикин, настолько высокопоставленный чиновник, что с ним нельзя не считаться, делает все, чтобы переход Николая Языкова из Горного корпуса в Институт инженеров путей сообщения прошел как можно глаже и без заминок – что не так просто, набор в Институт уже закончен и в итоге выходит распоряжение принять Языкова «сверх комплекта».
А первым делом Языков получает аттестат из Горного корпуса, без которого никакие другие движения невозможны. Наверно, стоит привести этот аттестат целиком – чтобы призадуматься: а так ли Языков был ленив и неуспешен в учебе, как пишут об этом и многие его современники, и многие исследователи его жизни и творчества.