Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 43)

— Да что ты…

Высик схватил куклу, тряханул ее — и отскочил, выпустив из рук. Из куклы посыпались деньги, Люськины деньги, никчемные бумажки. Они падали с легким шорохом мертвых осенних листьев, разлетались вокруг, а кукла, выпущенная Высиком из рук, шмякнулась о стойку и застыла в той же позе, в которой была.

Среди бумажных денег была одна-единственная медная копейка. Она долго катилась с легким звоном и затихла на полу чуть ли не спустя вечность.

Высик огляделся. Ему хотелось, чтобы хоть кто-то оказался рядом, хотелось спросить, что тут происходит, — и мерещилось, будто он не один, будто он ощущает чье-то незримое присутствие.

Сейчас Высик стоял спиной к кукле — и, перегруженный тишиной, резко повернулся к ней, надеясь застать ее на месте преступления в тот момент, когда она хихикает.

Но кукла сидела спокойно и неподвижно.

— Не старайся, — прошелестел кто-то, почти так, как шелестели перед этим мертвые деньги. — В эту угадайку не выиграешь.

— Кто ты? — спросил Высик.

— Я тень, от которой не осталось даже пепла.

— Кто ты? — повторил Высик. — Я тебя знаю?

— Теперь, в любом случае, нет. Ты мог знать кого-то… Но не меня теперешнего.

Высик медленно, очень медленно повернулся, чтобы убедиться: да, он разговаривает с тенью, отпечатанной на противоположной от стойки стене.

— Кто ты? — в третий раз повторил Высик. — Буравников? Клепиков? Хорватов? Кто-то еще?

— Здесь эти имена не имеют никакого значения.

— А что же имеет значение?

— То, что происходит с сознанием. Это еще страшнее, чем сгореть. Смерть — всего лишь ослепительная вспышка.

— А долгое умирание? А муки зараженного организма? — допытывался Высик, сам не очень представляя себе, зачем он это спрашивает.

— То же самое. Пойди и убедись.

— Как?

— Выйди наружу.

И Высик пошел из рюмочной на ватных негнущихся ногах наружу.

Он открыл дверь — и его ослепила ярчайшая вспышка света за рекой. Он увидел, как в этой вспышке исчезают и река, и очередной белый теплоход на ней, исчезают деревья и берега, становясь прозрачными силуэтами. Потом он увидел, как над грандиозной вспышкой света образуется нечто черное, кучерявое, похожее на колоссальный гриб — на колоссальный «дедушкин табак», лопнувший и выкинувший сквозь сухую оболочку темно-бурую пыль. И как каждая пылинка «дедушкиного табака» была спорой, из которой потом должны развиться молодые дождевики, так и каждая крапинка в этом грибообразном облаке, затмившем небо, казалась спорой или сухой икринкой, с которой не только уносятся прочь жизни людей, птиц, зверей, деревьев, трав и умных рукотворных механизмов, но и развеиваются над опаленной твердью зачатки новых существований, немыслимых и невообразимых.

И внезапно его осенило.

— Это ты со мной разговаривала! — крикнул он кукле, повернувшись к ней.

Кукла ничего не ответила. Однако же что-то в ней изменилось. Да, на ее правой ладошке лежал кубик урана…

И тут все вокруг завыло, завизжало на одной ноте, а потом раздался барабанный бой, в точности как в исторических фильмах в сценах публичной казни, и мелькнуло стройное каре барабанщиков в высоких головных уборах, и даже на долю секунды привиделась плаха…

На этом Высик проснулся: в дверь стучали.

— Кто там?..

Он поднял с подушки голову и сразу поглядел на часы. Начало одиннадцатого утра. Свою дозу сна урвать все-таки удалось, и слава Богу…

— Свои! — послышался голос опера.

Высик встал, открыл дверь.

— Спишь? — спросил его опер, заходя. — Наверстываешь свое?

— Так точно, сплю, — ответил Высик. — Сразу после разговора с вами и отключился. Чаю не хотите?

— Не откажусь.

Высик разжег керосинку, поставил чайник, а опер тем временем прошелся по кабинету, приглядываясь к мелочам, потом присел за стол, достал папиросы.

— Значит так, — сообщил опер. — Нас от операции отстраняют. Проводить ее будет особый отряд из Москвы. Долго совещались, а потом, как меня известили, возникла такая версия: банда Сеньки Кривого так пышно и открыто готовит поминки, потому что на похороны большого пахана — можно сказать, блатного генерала, каким был Клепиков — съедутся такие же генералы со всего Союза, вот наши местные и расшибаются в лепешку. А с Такой сходкой больших паханов нам, считают в Москве, самостоятельно не справиться.

Высик подумал, что Москва, конечно, вмешивается, чтобы сразу забрать тело Клепикова и чтобы никто посторонний не узнал лишнего или не догадался о лишнем, а не из-за этой надуманной версии сборища блатарей-тяжеловесов, которых всех сразу можно и прихлопнуть… Но вслух сказал:

— Вот и хорошо. Нам же головной боли меньше.

— Устал от головной боли? — не без ехидства заметил опер.

— Не то чтобы… — ответил Высик. — Когда головная боль по делу, это одно. А так…

— Что тебе не так в нынешней истории?

— Трудно сказать. Может, что бандиты готовят поминки слишком открыто и напоказ. Больше того, информация о поминках дошла до нас по двум каналам, через Берестова и через Ажгибиса, будто бандиты специально позаботились о том, чтобы мы ее получили, подставились под нас. Подвохом каким-то попахивает, ловушкой… И если так, пусть лучше московские обделаются, чем мы.

— Верно, лучше они, чем мы, — согласился опер. — Это я и хотел от тебя услышать. Лично. По телефону, понимаешь… и недоразумения могут быть, друг друга не так поймем. — Опер прищурился. — Но ты же и своих надуть пытался? Ты с самого начала неладное подозревал, так? Потому и от участия в операции устраниться попробовал? Мол, пусть все замараются, а я чистеньким останусь, да? Разве с товарищами так поступают?

— Что я с самого начала неладное подозревал, это факт, — ответил Высик, снимая с керосинки закипевший чайник и заливая кипятком две кружки с заваркой. — А вот насчет всего остального не соглашусь. Я для того и надрывался, разыскивав эту свидетельницу, чтобы выяснить, что бандиты задумали, и вас вовремя предупредить. Можно сказать, сам угробил свидетельницу, потому что поработать с ней поаккуратнее и поаккуратнее ее прикрыть времени не было. А чтобы спокойно вести свои розыски, мне надо было представить дело так, будто я в операции не участвую. Чтобы, понимаете, бандиты меня в расчет не брали, а воображали, будто все идет по их планам, и не ждали контрудара… Я сразу же вам доложил бы, едва накопал бы что-то реальное. Если я что-то еще узнаю, то и москвичей предупрежу, у меня к ним зависти и злорадства нет, все одно дело делаем. Но просто ума не приложу, как теперь быть… Понимаете, раз свидетельница мертва, значит, бандитам уже известно, что мой отказ от участия в операции — не больше, чем притворство, и что на самом деле я им готовлю какую-то пакость в ответ на их пакость… А коли они настороже, то и вести себя будут соответственно. Что-то я попытаюсь выяснить за оставшиеся часы, но… — Высик беспомощно развел руками.

— По-твоему, операцию стоило бы отменить? — Опер отхлебнул чаю.

— Как же ее отменить? — вздохнул Высик. — Бандитские поминки мы у себя в районе допустить не можем. Значит, мы обязаны действовать. И все, что мне не нравится, может, в конце концов, быть просто бандитской дуростью и наглостью, а никаким не хитрым умыслом… Наша беда в том, что нас вынуждают действовать. А когда тебя к чему-то принуждают, это больше выгодно не тебе, а принуждающему.

— Хорошо. Как ты действовал бы?

— Могу говорить только о том, что есть на данный момент.

— Я про данный момент и спрашиваю.

— Что ж, если мне не удастся выяснить ничего нового, не удастся узнать, в чем бандитская хитрость и есть ли эта хитрость вообще, то я действовал бы предельно жестко. Никаких попыток ворваться в дом, никакого близкого контакта с бандитами. Из тяжелых пулеметов весь дом измолотить, с ходу, без последних предупреждений, без требований сдаваться и выходить по одному. Можно и несколько гранат метнуть. А потом уж разбираться, остался ли в доме кто живой.

— М-да… — Опер размышлял. — Сурово. Сурово, но дельно. И все же, не слишком ли палку перегибаешь?

Высик пожал плечами.

— Я с войны приучен к тому, что в сомнительных случаях лучше перестраховаться и ударить крепче, чем это даже необходимо. Чтобы обезопасить своих людей.

— Здесь не война, — сказал опер.

— Враг — он и есть враг, — усмехнулся Высик. — Что немцы, что бандиты. И при малейшем подозрении, что ты можешь попасться врагу на удочку, этого врага лучше уничтожать.

— Даже если он сдается? — Опер опять прищурился, но не обвиняюще, как перед этим, а словно иронически любуясь своенравным подчиненным.

— Даже если он сдается, — заявил Высик.

— Гм… — Опер снова задумался. — Попробуем проработать эту идею, повертеть… Давай мне то, что осталось от твоей свидетельницы.

Высик отдал оперу показания Дрыновой, ее подписку о невыезде и нарисованный им план дома.

— Есть еще пакет с ее документами и деньгами, из-за которых она погибель нашла, — сказал Высик.

Опер отмахнулся.

— Это можешь оставить у себя в деле… — Он внимательно проглядывал документы. — Но Клепиков здесь нигде не упоминается…

— Я велел ей писать только самое основное, относящееся к убийству Елизарова, — сказал Высик. — Времени совершенно не было. Сказал, показания поподробнее сниму с нее позже, в более спокойной обстановке. Но про Клепикова она рассказывала немало. Я могу пересказать, если требуется. Или представить собственный отчет о разговоре с Дрыновой.