Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 16)

— Что ж, тебе виднее, — обронил Платон Петрович.

Буравников повернулся к Высику, невольно насторожившему уши.

— Платон Петрович намекает на то, что я сидел. Недолго, правда, меня в сорок первом взяли, а в сорок третьем освободили, вернув все звания и все имущество, в том числе и вон ту, соседнюю дачу, но я успел повидать все что надо. Я этого не скрываю… Да и глупо было бы скрывать: узнать мою биографию — дело пяти минут. Осудили меня как участника заговора против Сталина. Это официально. А на самом деле, сообщаю вам, за то, что я отказался подписать обязательство стучать на сотрудников моего института. На весь штат моих подчиненных. Человека, пригласившего меня на «дружескую беседу», это очень возмутило. Он заявил, что даже крупным ученым такое не прощается, и чтобы я много о себе не воображал.

Сообщив это, Буравников потянулся за папиросой, обнаружил, что папиросы кончились, и, пробормотав «извините», ушел. Отсутствовал он недолго и вернулся с английской машинкой для набивки папирос, коробкой табака и папиросными гильзами — Высик так понял, что Буравников прихватил все это к Слипченко, а не оставил на своей даче, зная, что здесь он может задержаться — а за это время Платон Петрович успел сообщить Высику:

— Вы о лагерях его не расспрашивайте. Не потому, что за Юрой осталось что-то подозрительное, а потому, что он сам очень не любит вспоминать об этом времени. Хотя поставил он себя так, что даже высшее лагерное начальство считалось с ним, как ни с кем — но, видно, далось ему это слишком дорогой ценой…

— Угу, — кивнул Высик. — И еще один вопрос, чтобы — закрыть тему. Ваш погибший коллега приезжал к вам с каким-то практическим вопросом или с чисто теоретическим?

— А зачем вам нужно это знать? — удивился Слипченко.

— Скажем, от этой незначительной подробности, которая только мне и нужна, зависит, как мне будет удобней отойти в сторону от скользких тем, которые могут возникнуть во время расследования.

— Что ж, понимаю. — Платон Петрович задумался. — Его вопрос был на грани практики и теории. Чтобы вы отчетливее представляли себе, куда не надо соваться, скажу, что вопросы, которые он поднял, на практике могут помочь и при создании двигателей нового типа, и при разработке новых методов выплавки особо высококачественной стали, и при разработке новых методов операций на мозге и легких. В этом, на самом деле, нет никакой государственной тайны. Статьи по затронутым им вопросам до сих пор появляются в научной печати. Государственная тайна в том, есть ли сейчас политическая воля на исследования в подобной области или нет.

— Ясно, — сказал Высик. — То есть ничего не ясно, но вполне достаточно…

Высик приглядывался, как вернувшийся к столу Буравников набивает папиросы, щелкая машинкой. Табак он брал из коробочки с надписью «Данхилл».

— Кстати, — Буравников поднял глаза, — в Англии папиросы называют либо «турецкими сигаретами», либо «русскими сигаретами», в зависимости от крепости вложенного в них табака. «Русские» считаются самыми крепкими. Забавно, а?

— Забавно, — согласился Высик. — А у меня еще один вопрос. Скажите, насколько атомная бомба в реальности страшна?

Видимо, вопрос он задал нелегкий при всей его мнимой простоте, потому что академики долго переглядывались, прежде чем Платон Петрович заговорил:

— Раз уж заговорили об Англии, давайте плеснем еще немного любимого коньяка Черчилля… А если серьезно, то представьте себе. Вокруг эпицентра взрыва целые кварталы, улицы и районы — до ста тысяч человек в крупнонаселенном городе — превратятся в сгоревшие руины, от людей и животных останутся лишь теневые отпечатки на стенах. А бомба нового поколения, которую вот-вот создадут — меньше чем за десять лет, я уверен — сможет напрямую уничтожить до миллиона человек. Тех же, кто умрет от лучевой болезни, в период от двух дней до двух месяцев, будет в несколько раз больше. Добавьте сюда тех, кто будет облучен слабее и умрет не через два месяца, а через год, через два, через три, но при этом не сможет иметь потомства.

— Короче, одна бомба убьет, прямо или косвенно, несколько миллионов человек? — недоверчиво уточнил Высик. — А такое количество бомб, которое за один вылет может унести эскадрилья тяжелых бомбардировщиков, может уничтожить все человечество? Так?

— Приблизительно так, — сказал Платон Петрович. Он усмехнулся. — Но что сказал наш великий вождь и учитель, слава ему — и поднимем наши стопки в его здравие, чтобы он жил вечно и не оставил нас неприкаянными сиротами. «Смерть одного человека — это трагедия, смерть миллиона людей — это статистика».

Высик долго и внимательно разглядывал академиков, переводя взгляд с одного на другого, потом сказал:

— Вот в том-то, похоже, и разница между нами, что вы занимаетесь статистикой, а я трагедиями. Для меня смерть одного человека — это то, с чем я обязательно должен разобраться, даже если из-за этого возникнет угроза проекту, который решает судьбы миллионов. И не потому, что я люблю людей. Говорю вам прямо: я людей не люблю. Мне доводилось принимать участие во всяких операциях. И отстреливать приходилось. Если бы я вам рассказал, что у нас было, когда нас сразу после войны кинули в Литву… Но неважно. Мои проблемы — это мои проблемы. А мне вот что интересно на данный-то момент. Если после атомных бомб вообще никого не станет, то на хрена, извините, они нужны?

— Есть такое понятие, — сказал Платон Петрович, — равновесие страха. Из него и будем исходить. Это что означает? Это означает, что если только у Америки есть атомная бомба, то Америка не постесняется применить ее по всему миру. А если у нас тоже будет атомная бомба, то свои атомные бомбы Америка не решится применить ни за что и никогда, зная, что получит ответный удар. И вот на этом равновесии весь мир и удержится.

— Вы сами-то в это верите? — спросил Высик.

— В это верят очень многие ученые, — несколько уклончиво ответил Платон Петрович. — Есть такие, кто согласился работать над ядерным проектом лишь ради того, чтобы создать это равновесие. Если бы они считали, что равновесие в принципе невозможно, то отказались бы от этой работы, хоть в лагеря их отправляй.

— Меня интересует ваше собственное мнение, — настаивал Высик.

— Мое мнение?.. — Платон Петрович задумался. — Я Апокалипсис вспоминаю. Как там? «И видел я Ангела сильного, кто достоин раскрыть сию бездну и снять печати ее».

— Не «бездну», а «книгу», — поправил Буравников, раскуривая свеженабитую папиросу и протягивая Высику палехский портсигар. Высик с удовольствием взял папиросу, набитую табаком «Данхилл».

— Неважно! — фыркнул Слипченко. — Я тебе по первоисточникам докажу, хоть на древнееврейском языке, хоть даже на арамейском, не говоря уж о латыни, что слово «книга» в данном случае следует читать как «бездна». Все-таки, согласись, в древних языках ты послабее меня… Так вот, что там происходит, когда ангел начинает снимать печати? «И когда Он снял шестую печать, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь». Как там дальше? «… Ибо пришел великий день гнева Его, и кто сможет устоять?» У меня сейчас ощущение, что мы миновали этап четвертой печати, когда явился на бледном коне всадник бледный по имени «Смерть», и снимаем предпоследнюю, шестую из заветных. И только Бог нам судья… Но не надо забывать, что, не сняв шестой печати, не подойдешь к седьмой, за которой открывается новое царство и спасение праведных.

— Здорово! — сказал Высик. — Я вас понимаю. Очень понимаю. Выходит, я заведую четвертой печатью, а вы — шестой?

— А вот на этот вопрос, — улыбнулся Платон Петрович, — мы не имеем права отвечать. Давайте лучше вашего первача выпьем. А потом опять вернемся к коньяку. Что? Доели эти шампуры? Несу следующие. Кстати, последние. Надо же, прибрали весь шашлык и, можно сказать, не заметили! Кстати, вы знаете, как у первых французских королей было принято жарить быка на вертеле? Тут свои тонкости возникают, и мне очень хотелось бы попробовать этот рецепт, потому что никогда не жарил цельного быка…

Платон Петрович принялся рассказывать о древних рецептах приготовления дичи на вертеле. Высик с интересом слушал, стопки потихоньку наполнялись, пока не кончились и коньяк и самогонка, и даже Буравников, при медленных его темпах, свою бутылку вина уговорил до донышка. В итоге Высик отправился домой (в смысле, в милицию) около десяти вечера.

С Платоном Петровичем Высик больше не встречался. Меньше чем через полгода Слипченко переехал на дачу получше и попрестижнее в одном из самых живописных мест Подмосковья, в поселке Академии Наук, который как раз к началу сорок седьмого года закончили строить немецкие пленные. Несколько раз Высик видел Слипченко по телевизору, уже в конце пятидесятых — в шестидесятые, и всегда внимательно следил за его жестами, за интонациями его голоса. В этом мощном человеке для Высика по-прежнему сохранялась какая-то загадка.

Буравников остался в Красном химике, и с ним Высику еще не раз предстояло встретиться, но об этом — потом, и все тогда было иначе: и в шестьдесят четвертом году, и в другие годы…

По пути Высик завернул в больницу, в жилой флигель врача.

— Зашел сказать вам, что вы можете спать спокойно, — уведомил он. — Никто никогда не свяжет вас с Хорватовым, даже если личность убитого будет установлена — что, по всей видимости, случится в самое ближайшее время.