Алексей Биргер – Ключи от бездны (страница 15)

— А все-таки? Угадываю начальственные раскаты. За что вам шею намылили?

— Так уж хотите знать? — спросил Высик.

— Чувствую, что должен знать.

— Это вы правильно чувствуете. За вас и намылили.

Высик посмотрел на разом притихших академиков и после паузы сообщил:

— Я взялся доказывать, что ночной гость, убитый этот, побывал именно у вас, хоть вы это и отрицаете, а мне велели не соваться не в свое дело. Мол, если это так, то вы, узнав от меня, что ваш гость погиб, сами немедленно доложите об этом кому следует. А если вы мне ничего не рассказали, то, значит, это какая-нибудь государственная тайна, о которой мне знать негоже, вроде как лезть со свиным рылом в калашный ряд… Так что если еще не успели доложить, то поспешите, чтобы не получалось так, будто я вас под монастырь подвел.

— А почему вы так уверены, что убитый побывал у нас?

— Да хотя бы по вашим реакциям, Платон Петрович. Достаточно было услышать, как вы намекнули Юрию Михайловичу — таким толстым намеком, который и в ворота не протиснется — что о вашем госте нужно молчать. Да и все ваше поведение, вся эта уклончивость, вдруг возникшая, и даже приглашение меня на шашлыки в надежде узнать от меня побольше… Посудите сами, мне ли не распознать, когда мне лгут, я этому еще с разведки обучен.

Академики переглядывались. Буравников вытащил деревянный портсигар с палехской росписью и принялся тщательно выбирать папиросу. Высик обратил внимание на гильзы его папирос — это были гильзы, которые продаются пустыми специально, чтобы человек сам их набивал, пользуясь особой машинкой. Как только Буравников закурил, Высик сразу же узнал по запаху английский табак. Неправильно истолковав пристальный взгляд Высика, Буравников протянул ему портсигар, и Высик с благодарностью принял папиросу. Такого хорошего и душистого табака он давно не курил.

Платон Петрович тем временем открыл коньяк и разлил его по стопкам.

— Под такое дело коньяком причаститься надо, — сказал он. — И, замечу, ваша очередь тост говорить.

Теперь Слипченко приглядывался к своему гостю совсем по-новому, иначе. Высику Платон Петрович почему-то вдруг напомнил хмурого лося, с которым он столкнулся на опушке леса, продвигаясь во главе своих разведчиков по разоренной войной Львовщине. Совсем недавно это было — а кажется, века прошли…

— Мой тост простым будет, — сказал Высик. — За честность. Чтобы мы были честными друг с другом. Вот если бы мы сразу поговорили честно и откровенно, то вы не стали бы утаивать от меня важнейшие факты, а я не стал бы подкладывать вам небольшую свинью.

— Небольшую? — усмехнулся Платон Петрович. — Вы так думаете?

— Уверен.

— Ладно, поехали.

Они выпили коньяку, взялись за шампуры с шашлыками, и Платон Петрович сказал:

— И вам, конечно, интересно узнать, сообщили мы генералам МГБ, которые наш проект курируют, или еще нет.

— Не скрою, интересно, — кивнул Высик.

— Так вот, при всем нашем желании мы сообщить никому не могли, потому что телефонов у нас еще нет, а звонить из сторожки с такой информацией… сами понимаете, не стоит. Завтра за нами приедут, чтобы отвезти на работу, тогда мы все и расскажем. Расскажем, конечно, куда нам деваться. Но вы сами не представляете себе, что натворили.

Высик покосился на Буравникова. Тот предпочитал помалкивать, курил, внимательно разглядывая Высика, иногда переводя взгляд на Платона Петровича.

— Вы тоже своим молчанием могли многое натворить. Я отвечаю за жизнь каждого человека в своем районе.

— И жизнь каждого человека вам дорога? — спросил Платон Петрович.

— Не то чтобы… — Высик досадливо поморщился. — Жизнь мне, по большому счету, не дорога, ни своя, ни чужая. Благодарность к жизни испытываю, да, и в этом смысле очень хорошо понимаю, о чем Юрий Михалыч говорил в тосте. Может, намного лучше понимаю, чем могу выразить словами. Это — самое мое, самое оно, тут вы верно меня зацепили, хотели вы этого или нет. Нов данном случае я говорю об ответственности. Понимаете? Раз мне район доверен, то никто из нормальных людей не должен в этом районе пострадать.

— А ненормальные? — вдруг подал голос Буравников.

— А с ненормальными я сам разберусь получше любого прокурора.

— Угу. — Буравников кивнул. — Понимаю.

— Так вот, вы своим молчанием внесли большую неразбериху. Ладно, что было, то было.

— «Было»? — переспросил Платон Петрович. — По-моему, еще ничего не кончилось. Я хочу, чтобы вы поняли главное: мне не за нас страшно, а за вас. Вы такую волну подняли, которая вас самого может потопить. И… не хотелось бы пророчествовать дурное, но… Вы сами сунули голову зверю в пасть.

— Ну, мной уже немало зверей поперхнулось, — беззаботно ответил Высик. — Позвольте еще один вопрос по теме. Нет, насчет вашей работы я вас спрашивать не буду. Понимаю, мне не положено. Может вы, вообще, над атомной бомбой работаете. Меня другое интересует.

— Что?

— Насчет часов, которые бандиты сняли с руки убитого. Вы не помните, какие это были часы?

— Не только помню, но и знаю. Серебряные, именные, из Испании… — Платон Петрович осекся, поняв, что сказал лишнего.

Высик кивнул.

— Все точно. Порядок.

— Вы хотите сказать… — Рука Платона Петровича нависла над столом, он колебался, какую бутылку взять — коньяка или самогона — и, в конце концов остановившись на коньяке, налил по полстопки себе и Высику. — Вы хотите сказать, что у вас есть точное описание часов? И что, следовательно, вы знаете имя убитого? Но это же… как это может быть?

— Никак не может, — живо откликнулся Высик. — А что я знаю и чего не знаю — пусть будет моей служебной тайной. Не вам одним тайны иметь. Видите, я не берусь вам врать, потому что сам предложил быть честными друг с другом, но и ответить правду не могу… о чем честно предупреждаю.

— Мне кажется, — вмешался в разговор Буравников, — мы изначально путаем два понятия. «Честность» и «откровенность» — это не синонимы, это совершенно разные слова. Можно быть честным с человеком, не будучи с ним откровенным, и можно быть откровенным, не будучи честным. Мы были с вами честны, но не откровенны, точно так же, как и вы с нами. При этом мы принимали честность и откровенность за одно и то же. Из-за этой путаницы мы и подставили друг друга под удар.

— Да… — процедил Платон Петрович. — Это очень тонко.

— Я к тому, что если бы мы откровенно сказали, мол, да, этот человек побывал у нас, но только просим никому об этом не сообщать, мы сами доложим, а Сергей Матвеевич пообещал бы нам, что будет держать язык за зубами, то не возникло бы этой пиковой ситуации. Но, логично рассуждая, мы никак не могли быть откровенны друг с другом, потому что совершенно не знали Сергея Матвеевича, и он не знал нас, а дело касалось вещей, которые первому встречному не доверишь, пусть этот первый встречный и в милицейской форме, с одной стороны, или в ранге академика — с другой. Логика обстоятельств диктовала все наши действия, единственно разумные в этих обстоятельствах.

Максимум, что мы могли себе позволить — быть честными друг с другом. Этого оказалось недостаточно, но мы этого не понимали, потому что, повторяю, путали честность с откровенностью, мысленно подменяя одно понятие другим.

— Хорошо ты все разложил, — кивнул Платон Петрович. — А дальше что?

— А дальше, насколько я понимаю, будущее от нас не зависит. Хотя, как я уже сказал, оно немножко в нашей власти. Ровно настолько, чтобы мы сделали правильный выбор.

— Ты своими рассуждениями нашему гостю мозги набекрень своротишь, — сказал Платон Петрович. И предостерегающе поднял руку: — Только не надо твоей излюбленной фразы, что любая работа мозга есть сумма биохимических реакций и электрических импульсов.

— Что до меня, то я свой выбор сделал, — сказал Высик. — Если там, наверху, поднимется шум, что обнаглевшая банда Сеньки Кривого режет уже секретных ученых, то я получу полную власть разбираться с этой бандой по-своему, никто из моих непосредственных начальников и пикнуть не посмеет, что я не по чину зарываюсь.

— Так это бандиты Сеньки Кривого его убили? — вскинулся Платон Петрович. — Та самая банда, которая зарезала двух десятилетних пацанов, случайно ставших свидетелями налета на склад ширпотреба? И другому свидетелю глаза выколола и язык отрезала? Ну и все другие жуткие дела за ней, да?

— Угу, — кивнул Высик. — Людоеды.

— А разве сейчас вам мешают? — спросил Буравников.

— Мешают тем, что все оперативные планы и разработки надо утверждать десять раз. Пока утвердишь, вся ситуация в корне меняется… Если бы мне руки развязали, я бы этих бандюг… Вы упомяните, если получится, что я жаловался на эту банду и на недостаток свободы действий.

— И это все, что вам надо? — осведомился Платон Петрович.

— По-моему, вполне достаточно, — сказал Высик.

Слипченко покачал головой.

— Ммм… да! Что ж, будем отдуваться. Как там наш шашлык?

— Я гляжу, — спросил Высик, когда следующие порции шашлыка оказались на их тарелках, — вы о местных делах неплохо наслышаны. Интересуетесь?

— Да нет, специально не интересовался, — ответил Платон Петрович, — но с людьми ведь постоянно общаешься, выслушиваешь, чем они живут. Про банду Сеньки Кривого все говорят шепотом и с оглядкой. И я пытаюсь понять, откуда берутся такие звери. Вот Юре это кажется скучным.

— Не то чтобы скучным, — сказал Буравников. — Я считаю, незачем искать в них загадку. Давить их надо, вот и все, тут я с товарищем лейтенантом полностью согласен.