Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 65)
Старик сам рассказывал о той сходке своему внуку Петьке и верному его дружку Андрейке Сазонову. А сегодня к тем дням Сазонова возвращала старая веленевая бумага, исписанная кудрявым почерком. Ведь тогда и в вольной степи людям нельзя было укрыться от недреманного полицейского ока.
Дед Поярков, хоть ему и хорошо за семьдесят было, работал в колхозе. «А хто старый хрен, тот нехай и отлеживат боки на печи, — любил он повторять, выцедив перед обедом стакан дымчатого самогона и неизменно закусывая черным хлебом с солью, даже если соленые грузди стояли на столе. — А мне покамест на печи нема делов, как тот хохол сказыват. Меня на вечер в клуню одна молодка кликала, да я не выбрал ишо, к ней ли наведаться».
И это не пустая была похвальба. Особенно с тех пор, как он остался один, без бабки, дед Поярков заворачивал кое к кому. Так поговаривали. Ну, не к молодкам, правда, но мало ли в деревне оставалось одиноких женщин с той еще войны, а потом и после гражданской. Был у него Георгий четвертой степени за переправу через Вислу, и когда его сын, Петькин отец, хотел выбросить крест, подальше от наметанных на недоброе глаз, старик его чуть не прибил. «Ты поперва заслужил бы, а посля уж кидался бы!» — кричал он и волосатым внушительным кулаком размахивал перед самым сыновним носом.
Никакая хворь никогда не могла к нему подступиться. Не ковылял по-стариковски с палочкой, не жмурился на завалинке, грея старые кости под солнцем. Он и помер легко. В год небывалого урожая — в тридцать восьмой — он вез пшеницу с дальнего поля на колхозный ток. Быки сами добрели по исхоженной ими дороге. Дед лежал на зерне, во весь рост, лицом к небу, и уже начал остывать.
Все те предвоенные годы Андрей с Петькой были как нитка с иголкой. В комсомол вступали вместе. Андреевские озорные частушки подхватывало все село, и к Андрею тащил Петька старуху соседку. Председатель ее обидел, не дал лошади поехать за сеном, и она надеялась, что Андрейка за то ожгет его своим словом, пожарче, чем кнутом.
Вечером у колхозной конторы, — а дом председателя тут же стоял, наискосок, — подученные девчата выводили, ну точно по стеклу ножом резали:
А громче всех звенел на морозе голос Даши Пахомовой.
Вскоре она стала Дашей Поярковой, не устояла перед Петькой. Сыграли свадьбу — Петьке как трактористу вышла отсрочка с действительной службой, и к началу войны у них в избе вышагивал пацан, а дочку Даша еще кормила грудью.
Немного не дождался дед Поярков правнуков.
Петька снисходительно поучал Андрея: пора бы охомутаться, хватит девок дразнить. Но Андрей с женитьбой не спешил. Начал работать в школе — пионервожатым и физруком, устроился в учительский институт на заочное отделение.
На войну они уходили с Петькой в один день.
Не очень-то удалось Сазонову отвлечься от прошлого, как он хотел… Сколько раз по девять шагов он сделал от порога до окна? Останавливался возле полок, рассматривал корешки давно знакомых книг.
А как же он сразу не заметил?.. На этажерке сверху посылка. Долгожданная — из города Колпино, Ленинградской области. Видно, утром принесли.
Небольшой целлофановый пакет набит комочками сухой, чуть рыжеватой земли. В нарушение почтовых правил — письмо в посылке. Письмо на бланке горкома комсомола, как положено, печать и подпись. Удостоверяется, что колпинские пионеры посетили места былых сражений, земля действительно взята в старых окопах за городом, и вот, горком комсомола незамедлительно удовлетворяет просьбу товарища Сазонова А. В. Можно было ему и не жаловаться на затяжку в партийные организации.
У него уже хранилась земля из-под Москвы, Смоленска, Сталинграда, Новороссийска, Керчи, Севастополя… Отовсюду, где сложили свои головы озерновцы. Он добился: в память погибших установят у них обелиск, средства выделены. А в основание обелиска на площади, перед сельсоветом, замуруют небольшие урны с землей — не чужой им, хоть и присланной из дальних краев.
А разговора с Дашей не избежать. Не сегодня, так завтра она спросит: а почему же ты, Василич, передал список на девяносто восемь человек, чтобы их имена значились до одного на памятнике? А ведь погибло-то наших мужиков не девяносто восемь. Девяносто девятый — законный мой супруг, а твой ровесник и дружок Поярков Петр. Почему Петру Пояркову такое неуважение против всех иных? Или две жизни ему выпало, что одну отдать не жалко? Почему и за что такой позор его вдове, детям его, его внукам?
По возвращении в Озерное из госпиталя, за полтора года до конца войны, казалось, что легче, что проще сказать Даше, — нет, не видел, не встречались мы, война ведь большая… Это — в ответ на извечный, вымученный надеждой женский вопрос вернувшимся: «Про моего — ничего нет?»
«Не может быть никакого конца у всей этой стародавней истории», — такое рассуждение служило Сазонову надежным укрытием. Он жене даже ничего не открывал, когда праздничный или случайный будничный хмель развязывал ему язык.
Он никогда и ничего не рассказывал о том декабрьском дне. Как будто не было того дня.
А он был.
Осенью и зимой сорок второго на Северном Кавказе шли непрерывные бои. Немец рвался к Баку, а они его сдерживали, когда казалось, что сдержать такую махину — это и вовсе немыслимое дело.
Андрея ранило в руку, и он почти два месяца провалялся в медсанбате. Ему повезло — из медсанбата он вернулся в полк, в свой взвод, который занимал холмистую окраину станицы, окопы были вырыты в сплошных садах, среди фруктовых деревьев — голых по-зимнему, израненных осколками, обуглившихся.
Знал, когда вернуться, — к самому ужину. Было как раз тихо. Они устроились в пустой хате, за столом, на лавках, как люди. Вася Белых — вместе они к тому времени провоевали целую вечность, пять месяцев, — за котелком горохового супа со свиным салом рассказывал новости: кто ранен, кто убит, кого перевели и куда, и молодец Андрей, что поспел к своим, а то писаря́, телефонисты толкуют про наступление. Сорвется взвод с насиженного места, ищи его тогда на всех дорогах…
Они уже похлебали юшку и нарезали ножом сало, когда Вася хлопнул сам себя ложкой по лбу.
— Ну и голова у меня стала! Как продырявленная каска! Ничего в ней не держится… Ты же, Андрейша, чуть было не повстречался со своим земляком. Прислали его к нам — ну прямо на другой день, как тебя зацепило. И не просто земляк. Он говорил — в дружках вы ходили.
— А кто такой?
— Пояркова Петра ты знал? Знал такого?
— Спрашиваешь!.. С одного села мы, Озерного, в Северном Казахстане. А где же он, где Петька?
— Я потому и сказал — чуть было не повстречался… Месяца с полтора назад послал лейтенант разведку. Поискать проходы. Старшим пошел ефрейтор Семенихин, наш, бодайбинский. С ним и Поярков. Ну, ушли они, и так часа через два случилась какая-то заварушка на немецкой стороне, в холмах. Постреляли фрицы немного. И к нам не вернулись — ни тот, ни другой. Уже после них я туда лазил… Был приказ своими силами разведать обстановку, как там и что, чтобы, значит, легче было пробираться, я так понимаю.
— И ничего про них двоих не известно?
— Маленький ты, что ли? Первый месяц воюешь, что ли?.. Ротный писарь отправил по бумаге — тому домой и тому домой… Пропали, мол, без вести при исполнении своего воинского долга…
Лучше бы, верно, не знать вовсе, что Петька был рядом! И погиб неизвестно как… У Андрея получилось, что он от своих отстал при формировании. Озерновцы, по слухам, воевали все больше под Москвой, а теперь — под Сталинградом.
Нет ничего хуже — терять близких на войне… Но эту остроту потери притупляло то, что и рядом с тобой, с тобой самим, насвистывают пули, повизгивают минные осколки, тяжело отдуваются дальнобойные снаряды, и с неба сваливаются, ухая, крупные авиабомбы…
Потом началось…
После контрудара наших под городом Орджоникидзе, по-старому если — под Владикавказом, фронт пришел в движение, и покатилась вперед та самая война, которую туманно предрекали телефонисты и писаря.
«В результате наступательных боев…» — так говорилось в сводках Совинформбюро.
А для обычного стрелкового взвода это означало: чавкающая под ногами невидимая грязь, сплошное месиво из глины и нехрусткого кавказского снега; зеленая ракета — к атаке на станицу, оставленную каких-нибудь три месяца назад; азарт удачи, когда врываешься в дымящуюся улицу и видишь в отдалении — мечутся шинели болотного цвета, спешат оттянуться назад, и в немецких сводках про то говорится: «в целях сокращения линии фронта».
Долгие годы Сазонов считал, что поступает правильно, никому не рассказывая о том декабрьском дне. Но случались у него — как не случаться — и приступы сомнения.
Он думал: пусть правда будет для Даши не слаще полыни, что пробивается из-под снега в необильные зимы. Но лучше любая правда, чем смутная неопределенность, чем ожидание, ставшее тягостной привычкой за четверть века.
Лучше? Не ему судить, что лучше, что хуже. А почему бы и нет? Почему?.. Не загульного же сверстника он покрывает, завернувшего на приманчивый огонек к одинокой несытой бабенке.
Одна такая захваченная в своей избе с чужим мужем кричала его жене:
— Как наши мужики все там пооставались, а твой вернулся невредимый, так ты думаешь, он тебе одной достаться должен?.. Тебе одной?