Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 64)
Боль вконец обессилила охотника. Он лежал не шевелясь. И услышал, как Гурген шепотом сказал:
— Старика нельзя оставлять без присмотра… Я, правда, дал ему таблеток от боли, но что-то они плохо успокаивают. Ты ложись, поспи. А в два часа я тебя разбужу, и ты меня сменишь.
Хабырыс отказался. Дежурить первым будет он. Тогда Черный Орел забрался в спальный мешок на полу, и сразу раздалось его спокойное ровное дыхание. Иона ему позавидовал — он сам засыпал так же мгновенно, находившись за день по непролазным чащобам.
Тревожно скрипнула половица — это Хабырыс в мягких торбазах прошелся по комнате. Замер на месте, потом осторожно переступил. Другая половица тоже заскрипела. Совсем рассохлось старое зимовье…
Парень сел у печки, поставив низкий, ровно отпиленный кругляш, поворошил кочергой звонкие золотисто-красные угли. Что же он не закрывает? Упустит, упустит тепло! Мороз на дворе к ночи — градусов пятьдесят семь, а то и все шестьдесят.
«Правильно», — одобрил про себя Иона, когда Хабырыс поднялся и плотно задвинул вьюшку.
Больше следить было не за чем. Потом ему стало казаться — они с Хабырысом снова на Улу-Ары[26], где в ту промысловую зиму стояла их палатка, где парень сделал свои первые шаги на охотничьей тропе. И они снова пробирались к тому месту, где накануне заметили на матовой белизне снега желтое пятно — медвежью берлогу… И он изредка взглядывал — не боится ли Хабырыс? Но парень был спокоен, как никто другой не был бы спокоен, впервые в жизни собираясь с рогатиной и ножом на самого хозяина тайги. И все время слышался какой-то шум — так шумела когда-то речка Мыыла.
А Гавриил дремал у печки. Внезапно он вздрогнул и выпрямился. Прислушался и вскочил с сильно бьющимся сердцем. Тишина, тишина, тишина, в которой не слышно дыханья старика! Мигом он очутился подле топчана. Но — нет… Смуглая грудь охотника, поросшая редкими седыми волосами, медленно, очень медленно, но все же поднималась и опускалась. Гавриил настолько переволновался, что спать ему совершенно расхотелось, и он не стал будить Гургена. Уже совсем утром, когда просветлело единственное в зимовье оконце, затянувшееся льдом, Гавриил надел шапку и вышел.
Падал снег. Он падал всю ночь — у порога был целый сугроб, выше колена. Крупные снежинки тихо садились на рукава дубленой куртки. Белые лохматые тучи повисли совсем низко, и казалось, что старые, седые лиственницы упираются вершинами в небо. Гавриил постоял, глядя в знакомые распадки. Вдруг его взгляд задержался на двух точках, черневших на лысом склоне соседней сопки. Он всмотрелся. Двое на лыжах!
Парень кинулся к зимовью, оставляя в снегу глубокие вмятины. Но не добежал — дверь отворилась, вышел Гурген, одетый в короткую меховую куртку. На шнурке болтались рукавицы.
— Ну, молодцы! Видно, всю ночь напролет шли. Врач у нас в экспедиции прямо чемпион! Давай им навстречу, — предложил он, становясь на широкие охотничьи лыжи, обтянутые гладкой, лысой кожей.
— Пошли! — откликнулся парень. Ему сейчас надо было двигаться, он не мог устоять на месте от радости.
Но прежде, чем последовать за геологом, Гавриил забежал в зимовье.
Иона широко открытыми глазами смотрел в потолок, на выщербленное временем бревно, как будто там открывалось ему что-то важное, очень значительное.
— Огонёр!
Он перевел взгляд на Гавриила, чуть улыбнулся. Его Хабырыс стоял возле топчана. Значит, не почудилось накануне…
— Огонёр, — торопливо зашептал Хабырыс, — Огонёр, ты послушай меня… Вчера я не мог сказать, ты разволновался бы. Гурген-геолог не позволил. А сейчас к тебе придет врач, он уже спускается по соседнему склону. Сейчас можно. Слушай… Твой карабин я вчера поднял. Ты его метров сто за собой тащил, не выпускал. Потом бросил. А… а рысь по твоему следу шла. Шкура здесь, на лабазе.
И он выскочил за дверь.
Иона слышал, как под его быстрыми шагами заскрипел снег за окном. Да, вот Хабырыс… Будет кому продолжить след старика на охотничьих таежных нелегких тропах. Продолжить, когда придет тому время. Мой догор Хабырыс, — как о равном подумал он о молодом парне, своем ученике. Можно не бояться — не получится так, что прошел человек по свежевыпавшему снегу, а потом поднялся ветер, и тогда ищи, где он прошел.
Охотник чутко прислушивался. Вовремя врач успел. Старику казалось — он больше ни часу не мог бы ждать.
ДО КОНЦА ДНЕЙ
У всей этой истории, как полагается, есть начало и продолжение есть.
А конца нет.
«Откуда бы? Никакого конца тут и не может быть, и ничего от меня не зависит», — повторял, как заданный урок, Андрей Васильевич Сазонов по дороге из школы домой. Он ушел пораньше, отменил две географии, в восьмом классе и в седьмом. Завучу сказал — затылок что-то набряк и побаливает, и она — молодая еще женщина — повздыхала: как долго, всю жизнь, не отпускает людей проклятая война! Это что же — все та контузия, из-под Курска?.. Да, из-под Курска. Оглушило в полнолуние в густой роще, где бы прославленных слушать соловьев.
Сазонов поднял воротник полушубка, втянул голову в плечи. Но не только, чтобы заслониться от морозного ветра. Что ветер?.. Пройти бы незамеченным по улице, в самый конец. Там когда-то на скорую руку сложил времянку из дерна его дед, из первых шестнадцати поселенцев Озерного в Северном Казахстане, там впоследствии поставил основательную пятистенку, когда это место стало уже окраиной села.
Оголенные перелески в степи — ко́лки по-здешнему — казались черными от невысокого в эту пору, но все равно слепящего солнца. Справа, за потемневшими от давности избами, за пустыми огородами, только озерновский привычный глаз угадывал очертания озера, скрытого снегом. На многих крышах торчали кресты антенн. Старухи ворчали, что село теперь издали свободно примешь за погост, а вечерами непременно устраивались на лавках перед телевизором, если был свой, или, не хуже молоды к, шли на посиделки к соседям.
В разговоре с завучем Сазонов не стал вдаваться в подробности, почему именно сегодня напомнила о себе таившаяся контузия. И сейчас он горько позавидовал городским. Им что! Городские могут расхаживать по своим улицам и переулкам, не спотыкаясь на каждом шагу о чужую беду, о чужую неустроенность.
Он заранее знал, что произойдет, и все же тревога кольнула его утром: возле конторы Дарья Ивановна — Даша Пояркова — напирала на управляющего совхозным отделением, загораживала собой кошеву. Парамонов еле сдерживал литого каурого жеребца, который остервенел от непредвиденной задержки и то пятился, задирая голову, то пытался укусить конец оглобли.
Заметив Сазонова, управляющий что-то облегченно сказал женщине, и та отступала. Он подобрал полы длинного черного тулупа и, не ослабляя вожжей, опустился на сиденье. Каурый присел на задние ноги, поерзал в оглоблях и рванул о места, только снежные комья полетели из-под кованых копыт.
Даша робко кивнула Сазонову. «Здравствуй, Даша», — спокойно отозвался он. Сумел скрыть, что угадывает: ее разговор с управляющим имеет прямое к нему отношение.
Вот сейчас она подойдет… а что ей скажешь? Если он за двадцать почти пять лет не придумал, разве сообразишь в считанные мгновения? Выручил его звонок. Сторожиха затрезвонила на крыльце приземистой старой школы, куда и он сам, и Даша бегали с холщовыми сумками. Под колокольчик, чтобы не было похоже на позорное бегство, Сазонов ускорил шаги, и Даша осталась стоять, как стояла.
Вернувшись до полдня с уроков, Сазонов пошоркал веником в холодных сенцах — въедливая поземка запорошила катанки.
В кухне он подержал руки над не остывшей с утра плитой. Непривычная тишина… Внук до вечера в яслях. Жена в конторе щелкает на счетах, взрослая дочь и ее муж тоже на работе, а младшая в школе; сын — тот лишь на воскресенье, и то не каждый раз, приезжает с центральной усадьбы, учится в девятом — у них же в Озерном больше восьмилетки так и не появилось. Семья вроде и не маленькая, и дружная, но ни с кем из близких он не может поделиться сомнениями и посоветоваться.
В библиотеке — в комнате, которую он пристраивал к дедовскому дому, — висело в простенке зеркало, еще бабкино. Сазонов отлично знал, какое теперь бывает отражение, стоит к зеркалу приблизиться: поредевший волос, глаза — не те, не блестящие, что были, морщины, как сеть пройденных дорог, на лбу и возле рта. Он придумал как-то в веселую минуту: все оттого, что стекло за добрые полвека безобразно потускнело, а сам-то он, конечно, прежний.
Он сел за стол и попробовал заняться чем-нибудь отвлекающим.
Недавно в областном архиве удалось отыскать бумажку, весьма любопытную для истории села, которую он собирал долгие годы. Исправник докладывал по начальству: на сходке в конце прошлого века, когда их село едва обрисовалось на пологом берегу Джар-Куля, озерновцы до хрипоты, до зуботычин спорили однажды, что им строить в первую очередь — церковь или кабак. И решили — кабак.
Исправника встревожил этот случай, как свидетельство низкой нравственности переселенцев. А Сазонов, зная своих односельчан, и живых, и ушедших, мог и семь десятков лет спустя определить, кто из них за что подал голос в столь щекотливом деле.
Дед Поярков — тоже из почитаемых первых шестнадцати — пробавлялся всю жизнь отнюдь не сладким церковным кагором и на той сходке, понятно, драл горло не за храм божий. Бога пусть каждый держит в сердце своем, а кому одной иконы в избе мало, тот пусть наладит себе киот.