Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 67)

— И не раскалывался Поярков, и третий никто к ним не прибивался. А нашел капитан из Смерша самого Семенихина Федора. Понятно?

Это было похоже на чудо. Днем в чащу орешника забралась станичная бабка за сушняком на растопку. Семенихин рискнул — окликнул ее. А что другое ему оставалось? Ну, с наступлением темноты бабы перетащили раненого в станицу, укрыли в подвале, где раньше хранились бочки с колхозным вином.

А потом пришли наши. Семенихин-то от них не прятался. Он попал в госпиталь. Ногу ему, возможно, придется отнять по самое бедро. Там, в госпитале, его и нашел сухой, неразговорчивый капитан, при встрече с которым и безвинный начинал самого себя подозревать. Но Семенихина он сразу успокоил: от него только письменные показания потребуются.

Раз дело обернулось так, тут ребенку ясно было, с каким приговором выйдет Поярков из трибунала, И когда потом приговор зачитывали, там указывалось: расстрел произвести перед строем батальона.

Но батальон к тому времени дрался уже на подступах к станице Георгиевской, возле Минеральных Вод. Как ты его соберешь и построишь… Уже и Минводы были взяты, и железнодорожная станция, и сам поселок. Их нагнала официальная бумага: просьба подсудимого о помиловании отклонена, и приговор над Поярковым П. И. приведен в исполнение.

Лейтенант вызвал к себе Андрея — один на один — и подробно расспрашивал: какая у Пояркова семья в Озерном, есть ли у него отец и мать, кто жена, остались ли дети и сколько их… Андрей все это рассказал, и под конец лейтенант вздохнул как-то очень не по-военному и сказал:

— Ты, Сазонов… Ты вот что… Не надо. Ты им не пиши про него. И своим ничего не пиши. Есть у них бумага: пропал без вести. Пропал — ну, и пропал. А там видно будет, если живой вернешься. Смотря по обстановке.

И больше они на эту тему не разговаривали никогда, а воевали вместе еще не один день.

Оказывается, он, незаметно для себя, перешел из библиотеки в большую комнату, где сложена русская печь, и стоял у окна, будто выглядывая на дороге жданного гостя.

Смотря по обстановке! Тогда казалось, что так еще далеко до возвращения, если действительно живой вернешься. А Поярков Михаил, названный в честь деда, а Пояркова Мария учились у него, с пятого класса начиная. География, история… Поди расскажи им всю историю, как оно было на самом деле!

Сазонов не хотел соглашаться с библейской еще истиной — о грехах отцов, которые падут на головы детей до седьмого колена. Михаил и Мария у него на глазах стали взрослыми. Михаил и Мария не были для него Петькиными сыном и дочерью. Он предпочитал видеть в них правнуков деда Пояркова. Мария вышла замуж в соседний район. Михаил после армии остался в городе, шоферил в геологической экспедиции. У них у самих появились сыновья, а у Марии еще и дочь.

Но отвлеченная библейская мудрость стала непростой житейской историей, когда в Озерном, сазоновскими же стараниями и хлопотами, было решено открыть обелиск в память погибших на войне односельчан.

У Сазонова и мысли не возникало — помещать на обелиске имя Петра Пояркова или не помещать. Это было бы предательством, не хуже Петькиного, по отношению к остальным девяноста восьми и к Васе Белых — Вася погиб под Кенигсбергом, и там же подорвался на мине их лейтенант, ставший капитаном.

Сазонов сам себя поставил в затруднительное положение. Он тянул с представлением списка, придумывал отговорки: то еще в райвоенкомате не согласовал, а теперь ждет ответа из облвоенкомата… Землю для урн не отовсюду прислали… А уже и цемент завезли с совхозного склада в кладовую озерновского отделения. Доставили на станцию гранитную глыбу, выписанную с юга республики, где камня сколько хочешь.

Так ничего и не придумав, Сазонов вчера передал список в сельсовет. А утром Даша уже разговаривала с Парамоновым, требовала объяснений.

Сейчас в окно он увидел: из-за углового дома показалась женщина в дубленом белом полушубке — Михаилов подарок матери — и в темном полушалке. По накатанной дороге, которая ярче, чем нетронутый снег, блестела под негреющим зимним солнцем, она направлялась к их дому.

Сазонов, будто пойманный врасплох за недостойным занятием, вернулся в библиотеку, как в убежище, и на стук в дверь безразлично-гостеприимным голосом откликнулся:

— Да, да! Входите, кто там…

Он даже не удивился, что Даша начала почти теми же словами, которые придумались утром, когда он предугадывал свой нелегкий разговор с ней:

— Слыхать, Василич, ты передал в сельсовет список… Кого поминать из погибших. А Петра Пояркова в списке нет, ровно и не уходил он с вами на фронт по одной дорожке. Я давно чую, Василич… Ты что-то знаешь. А сказать мне — не сказываешь.

Даша сидела на сундуке, с краю, и теребила полушалок, и Сазонов вдруг со щемящей болью вспомнил — та же Даша, но почти на тридцать лет моложе, сидела на скамейке у колхозной конторы под вечер и так же теребила бахрому узорного платка. Договаривались они с Петькой ехать в район, в кино, с попутной машиной, а Петька пропал куда-то.

— Что я могу знать, Даша, о чем бы не сказал?

Недаром говорят — женское чутье…

— А про Петю… Хоть и с самого начала одно и слышала от тебя: не встречал я его, ведать не ведаю.

— Я и сейчас говорю: не встречал.

— А тогда ты ответь: почему не занес его в список на вечную память?

Он мог бы возразить Даше, что пусть не беспокоится: ее Петька тоже не будет предан забвению. В прошлом ничего изменить нельзя. Подвиг остается подвигом до конца дней… Но и трусы, и предатели, проходимцы всех мастей и кто там еще бывает, — все они проходят по своему особому списку в назидание потомству. Так что не обязательно воспитывать на одних положительных примерах. Ведь не каждому захочется: пасмурным зимним днем стоять небритым, в расстегнутом ватнике и не сметь взглянуть товарищам в глаза и таким остаться уже навсегда…

Сазонов поднялся из-за стола, одернул пиджак.

— Я скажу тебе, почему там нет Петра.

Даша следила за ним — настороженно и с надеждой.

— Ты тогда, в конце сорок второго, похоронку на него получила или какую другую бумагу?

Так бывает — в самую отчаянную минуту, когда кажется, что отступать некуда, что никакого выхода нет, снисходит счастливое озарение.

— Зачем ты про похоронку, Василич? Не хуже меня знаешь — похоронки не было. Извещали меня, что боец Поярков Петр Иванович пропал без вести при исполнении воинского долга.

— Вот-вот — пропал без вести. Может, он где-то живой-здоровый, а мы его на обелиск, к мертвым. Тут надо подавать во здравие, а мы его за упокой.

— То есть как ты говоришь — живой-здоровый?.. А где же он тогда, если домой не повертался?

— Ты прости меня, Даша… Но всякое ведь случается, и я не хотел попусту тебя тревожить. Сколько таких историй: попал, к примеру, в плен, в бессознательном состоянии. Угнали в Германию. Перемещенное лицо — бродит где-то по свету… Или… Прости, Даша, еще раз. Встретил какую-нибудь женщину. Узнал ее, полюбил. И остался после войны с ней.

— С ней?.. — переспросила Даша, очевидно, ни о чем подобном она не задумывалась. — Это как же с ней — от живой жены, от детей…

— Как хочешь понимай, а бывает. Вот потому-то и нельзя в список его, раз нет у нас полной уверенности.

Даша помолчала. Принимать на веру то, что, кажется, убедительно толкует ей Андрейка, Петькин дружок? Или же поддаться чутью: что-то Андрей знает? Знает, а молчит.

— А Онищенковы? — нашла она возражение всем его доводам. — Онищенковы тоже ведь не получали похоронки! Почему же ты ихнего Алексея внес в свой список?

Пока шел разговор, Сазонов сам уже вспомнил об этом и успел придумать, что ответить.

— Онищенкову Алексею под Сталинградом, после артобстрела, закрыл глаза Колька Казаков, — сказал он. — Колька-то вернулся и сам о том рассказывал… Под Сталинградом не до того было, похоронки писать.

— А про Петю, выходит, никто ничего не может сказать?

Даша оставила в покое полушалок. Поверила?

— Темнишь ты, Василич, — вздохнула она.

— Думай как знаешь, а я тебе все объяснил, как оно есть.

Он проводил ее в сенцы, притворил за ней скрипучую дверь и вернулся в библиотеку.

Сейчас поздно было думать, почему тогда так случилось с Петькой и правильно ли молчать о том, что известно ему — и никому больше. Сазонов чувствовал, что затылок наливается горячим свинцом, а это значит — он теперь неделю, не меньше, будет валяться с незатухающими головными болями. От них не спасет даже хороший стакан водки, хоть водка и от всех болезней, как любил приговаривать дед Поярков. А может, поверить ему?.. Попробовать?

Из сундука, на который присаживалась Даша, он достал непочатую бутылку.

Когда жена вернулась, Сазонов сидел на кухне.

На столе перед ним стояла почти порожняя бутылка, чернел ломоть хлеба. Солонка с крупной солью. А в глубокой тарелке нетронутые соленые грузди.

— Это какой же у тебя такой сегодня праздник, — спросила она, и голос ее не предвещал ничего доброго. — Не было у нас покуда заведено — в одиночку нахлестываться.

— Это не праздник. Это поминки, — строго сказал он. — Поминки по всем девяносто восьми и еще — по девяносто девятому тоже, никуда мне от него все одно не деться. А ты не выспрашивай меня, не выспрашивай. И не вздумай укорять!

И жена удивилась, что после выпитой бутылки, на одного, голос у ее Андрея Васильевича звучит совсем трезво.