Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 68)
ПОВЕСТЬ МЕДНОГО ВЕКА
…Машина — «ГАЗ-69» — ныряла в холмах, покрытых снегом.
Каменистая дорога непрерывными очередями обстреливала днище кузова. Для меня это пока была обычная горбатая пустыня, где солнце, готовясь к весне, понаделало проталин, и только по этим проталинам я догадывался, как тут летом: черно-бурые застывшие волны холмов, а по саям[27] — зеленые травяные потеки. Одинокий, заброшенный дом справа у дороги посматривает провалами окон.
— Тастау, — кивнул в сторону дома Руслан Остапенко, начальник геологической партии, которая пятнадцать лет ищет в Саяке медную руду.
— Тастау, — повторил я, но мне это название ничего не говорило.
— Тут у нас тоже будет карьер, — продолжал он. — Один из четырех карьеров, что — хоть сейчас в эксплуатацию.
Сидя в машине, Остапенко видел те же самые холмы, что и я, и тот же дом у дороги. Только ему он, наверное, не казался одиноким. А подальше — у подошвы холма — обвалившаяся землянка. Там Остапенко и его товарищи жили лет восемь назад и сами себя называли верхолазами, потому что зимой часто заметало выход и выбираться приходилось через крышу.
Они тогда в Тастау бурили, и очень им хотелось верить, что все мучения — не зря, мучения со скальным грунтом, который даже приезжая комиссия отнесла к двенадцатой категории трудности. И как же ошарашило их распоряжение Алма-Аты: работы свернуть, поскольку нет серьезных оснований считать, что запасы руды в Саяке и на прилегающих участках вроде Тастау могут иметь промышленное значение. И уже по следам этого распоряжения новое указание: буровые станки и вообще все оборудование партии передать Четыр-Кулю.
— Какой дурак изобрел радио! — зло скомкал радиограмму тогдашний начальник партии Султан Кузембаев.
Похоронить Саяк? Он не мог и не хотел примириться с этим.
Точно так же не хотели, не могли и главный геолог Георгий Бурдуков, и Остапенко тоже, рядовой геолог в то время, — словом, никто из всей многочисленной партии.
Почти неизбежно в рассказах о разведчиках недр присутствует романтика нехоженых дальних троп, светят костры и раскидывается звездный шатер неба… И еще — решительное преодоление трудностей, что ставит на их пути недружелюбная природа, стерегущая свои клады. Во всем этом нет ничего неправдоподобного или надуманного. В том же Саяке каждому, кто станет знакомиться с его историей, непременно назовут имя геолога Гапановича, погибшего здесь в середине тридцатых годов.
Но вот двадцать с лишним лет спустя саякцам легче было бы, скажем, прошагать под палящим солнцем, без воды полсотни километров или в жгучий буран пробираться на скважину, чем сообща сочинять очередную маловразумительную отговорку, почему не демонтируются буровые станки, почему оборудование до сих пор не отправляется в Четыр-Куль.
Скважины бурились почти что контрабандой. Может, покажет себя та, которую вот-вот заканчивает Данила Журавлев? Или Кусаин Кабылбаев даст долгожданный результат? Или Каньят Шукенов, или братья Федор и Егор Сомовы поднимут такой керн, что начальство схватится за голову и скажет: вот молодцы, не послушались нас!..
Однако молодцами их пока никто не называл. Нарушая сроки, нарушая все приказы и предписания, обрастая строгими и строжайшими предупреждениями и выговорами, каждый рассчитывал на силу известной пословицы, по которой — не принято судить победителей.
Об этом и шли бесконечные разговоры, под вой зимнего ветра, в той землянке, которая осталась позади, справа у дороги. Неоправданное упрямство? Нет. Близость к исходным данным, интуиция, основанная на точных расчетах, вера в проницательность своих предшественников — вот что заставляло геологов тянуть со свертыванием работ, стараясь выиграть время. Это в общем им удалось. Новые материалы, полученные и обобщенные Саякской партией, заставили говорить уже не о туманных предположениях и надеждах — о реальных перспективах промышленного освоения. Кажется, Саяк начинал оправдывать лестные отзывы санкт-петербургского геолога А. А. Анохина, высказанные им еще в предвоенном 1913 году. И тем более прогнозы Николая Ивановича Наковника, добравшегося до этих безлюдных сопок в июне 1930 года.
Я узнавал все это от Остапенко, и пустыня вокруг представлялась мне уже несколько другой, не похожей на ту, что я видел какой-нибудь час назад. Пустыня казалась обжитой.
Наша машина обогнула холм, и навстречу высылали домики — Саяк-1, откуда все и начиналось. Мы вылезли на площади посередине небольшого поселка, и сразу бросились в глаза переплеты буровых вышек на недалекой окраине.
В будке одной из буровых я познакомился со сменным мастером Киргизбаем Максутовым и его помощником Степаном Казанцевым. 269-я скважина — 1000 метров по проекту, прошли они 860. Скальные породы, за смену удается пройти до полуметра, не больше. Можно бы и быстрее, примерно в два раза, но для этого нужны алмазные наконечники, а их нет. 269-я по геолого-техническому наряду — структурная скважина, это значит, что керн берется на протяжении всей проходки. И как раз сейчас Казанцев и Максутов поднимали колонну — труба за трубой ложилась на деревянный помост у скважины.
К нам подошел Данила Константинович Журавлев — тот самый, что бурил здесь, когда судьба Саяка висела на волоске. Журавлев в своей жизни много поездил с изыскателями и не привык подолгу задерживаться на одном месте. Но вот задержался, потому что не мог бросить дело на половине дороги.
Разговор с Остапенко и Журавлевым продолжался: о здешней руде, она по содержанию меди значительно превосходит те руды, которыми пользуется комбинат в Балхаше, о том, что в условиях открытой разработки разведанных запасов должно хватить на пятнадцать лет, а тонна добытой в Саяке руды обойдется в два раза дешевле, чем в среднем по стране…
Все эти и другие неромантические подробности помогли мне ясно увидеть два карьера на месте холмов — каждый карьер глубиной до 250 метров, услышать, как громыхают на стрелках поезда, везущие саякскую руду в Балхаш.
— А что, очевидно, когда-то все это так же происходило и в Коунраде? — спросил я у Остапенко.
— Только их никто не собирался закрывать, — быстро отозвался он.
— А если откинуть в сторону всякие административные неустройства? Ну, и уровень техники, понятно? Так же?
— Конечно. С какими-то отклонениями по мелочам, но это всегда бывает одинаково.
…Бывает одинаково, начинается одинаково…
Не трудно представить, как тогда, в августе 1928 года, маленький караван изыскательской партии вышел из Каркаралинска в степь. Несколько верблюдов, подвода с геологическим снаряжением — и все.
Остались позади предотъездные хлопоты и заботы. Пожалуй, и не сосчитать, сколько чайников чаю было выпито с местными казахами в неторопливых беседах о снаряжении, о маршруте. Не просто было найти и проводника. Трое соглашались охотно, но не вызывали доверия. А надежные люди не выказывали особого желания по своей воле забираться в эти гиблые места.
Ленинградскому геологу Михаилу Петровичу Русакову приходилось бывать в этих краях, и не раз, но так далеко он еще не забирался. Два года назад обнаружил кое-какую медь в Каркаралинске, но рудные залежи там не были настолько крупными, чтобы предлагать их для освоения. И, привычно покачиваясь на верблюде, Русаков думал, как-то все сложится в Коунраде… До сих пор Северное Прибалхашье белым пятном остается, а по неясным слухам отчета не напишешь, есть там медная руда или ее нет.
Шесть дней и шесть ночей — и ни одного колодца на пути, ни одного аула. Вода в брезентовых мешках стала, деликатно говоря, несвежей. Но пополнить запас было неоткуда. Приходилось добавлять в чай кизилового экстракта.
И наконец — Коунрад… Четверо его спутников развьючили верблюдов, сняли поклажу с подводы, а Русаков ушел в сопки. Он не в силах был сдержать нетерпение. В первый же вечер, когда еще не погасла широкая полоса заката, раздалось постукивание геологического молотка.
Первая разведка… Осмотр площади размером в один-единственный квадратный километр. Обычная купрометрическая съемка. Русаков был не новичком в геологии, к тому времени ему уже исполнилось тридцать семь лет. И даже такого предварительного осмотра оказалось достаточно: руда здесь есть, ее много, не надо обладать какой-то сверхъестественной прозорливостью, чтобы это увидеть. Так или иначе, он может со спокойной совестью докладывать Геологическому комитету — на службу намечаемой пятилетке будет поставлено месторождение, запасов которого достанет на долгие годы.
В Каркаралинске на почте он испортил несколько бланков, прежде чем текст зазвучал не слишком восторженно:
«ЛЕНИНГРАД ГЕОЛОГИЧЕСКИЙ КОМИТЕТ КОТУЛЬСКОМУ ОТКРЫТО МОЩНОЕ МЕДНОПОРФИРОВОЕ МЕСТОРОЖДЕНИЕ КОУНРАД БЛИЗ ОЗЕРА БАЛХАШ РУСАКОВ».
Вернувшись в Ленинград, он всю зиму писал отчеты, выступал с сообщениями, объяснял, доказывал… Позднее Русаков вспоминал о том времени, что масштаб и размер нового месторождения представились настолько значительными, что Главное геологоразведочное управление в тесном контакте с Главцветметом приступили в начале 1929 года к организации крупных, комплексного типа, геологоразведочных работ.
Интерес к Коунраду настолько возрос, что ВСНХ признал необходимым забросить несколько изыскательских партий Наркомата путей сообщения: трассировать железнодорожную линию от Караганды до Каркаралы и отсюда на Балхаш, к Коунраду.