Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 32)
— Ты когда-нибудь видела свои глаза?
— Нет, не видела.
— Я подарю тебе зеркало.
Она промолчала.
— А когда ты кончаешь работать?
— Никогда, — ответила она и поднялась на крыльцо, обойдя стороной Шегена.
Он сдвинул пилотку и присел на ступеньку.
Лейтенант по-прежнему стоял, облокотившись на потемневшую деревянную перегородку.
— Вот я и попала в Еке-Утун, — рассказывала женщина. — И я, так же, как и вы, шлю запросы во все концы. Наш эшелон разбомбили под Тихорецкой, меня оглушило взрывной волной. Очнулась в госпитале. А куда девалась моя Шура, дочь… Не знаю! Где, что… Только вспоминаю, как кричала она…
Акбота, проходя через комнату к себе на пульт, услышала конец ее рассказа и остановилась:
— Галия-апа, зачем опять? Не надо…
— Ну, не буду… Но хоть ждать письма я имею право? Меня зовут Галина Петровна, а здесь я стала Галия, — обратилась она к Воронову.
— Галина Петровна, я надеюсь, и вы надейтесь, сказал он.
— Да, да… А что нам еще остается?
Дом, обнесенный густой изгородью, стоял на отшибе, довольно далеко от поселка. Двор кончался крытым загоном.
Николай Кареев — русский боец из группы Воронова — сидел у стены, в тени. Тут же и сержант томился от вынужденного безделья, и Танкабай.
Из дома вышла пожилая казашка в потертом бархатном камзоле. Пустой солдатский котелок она поставила на деревянную крышку казана, вмазанного в печурку.
— Прошло то время, — вздохнула она, — когда жив был муж и мы могли накормить у себя хоть сто гостей, а бывало у нас и больше, когда мы сына женили…
— Женеше[14], — возразил Танкабай, — а вы хотите, чтобы в такое время, в такое трудное время шестеро здоровых мужчин кормились у одинокой вдовы?
Она опять вздохнула и ушла в дом, захватив таз и кувшин.
Сержант прутиком пошевелил золу в очаге.
— Чаю, что ли, выпить?
Он натолкал в топку сухой верблюжьей колючки, поднес спичку, и пламя сперва охнуло и загудело, заметалось и стало кидаться под большой, ведерный чайник на плите.
Танкабай достал желтую отполированную тыковку с насваем[15]. Николай попросил у него:
— Дай и мне…
— Е-е! У тебя никогда насвая не хватает… Ты столько его закладываешь, ни один казах не терпит!
— Привык, когда на заставе служил, — объяснил Николай. — В наряд идешь… Или когда обстановка на границе. Цигарку засмолишь — голову оторвет. А чем-то человеку баловаться надо. И не плачь ты, Танкабай… Я Шегену наказал — пусть в поселке купит.
Потом, без всякой связи с предыдущим, Николай Кареев начал вслух размышлять:
— Я вот иногда думаю… А как бы мы повели себя, ну, каждый из нас, если бы пришлось вдруг — в плен?.. Как бы? Бывает же так, что не угадаешь заранее…
Ему запальчиво ответил сержант:
— Уж я бы не попал! Как это — не угадаешь?.. Я бы… Под Смоленском у нас был ефрейтор Саша, из сибиряков. Они втроем в разведке напоролись на немса. Двое погибли в перестрелке… А Саша — сам подорвался на гранате и троих с собой увел.
— По-разному может случиться, — примирительно сказал Танкабай. — У нас тоже разведчики ходили. И я ходил. Могло быть — или ранят или оглушат… Главное, — потом что будешь делать…
— У нас на заставе тоже случай был, еще до войны, — качал свой пример Кареев. — Гнались мы за одной бандой в горах и наш пограничник…
Он замолчал, потому что за оградой послышался топот и во двор, гоня перед собой неоседланных лошадей, въехал еще один их боец — Досымжан.
Сержант мрачно хмыкнул и стал заваривать чай. Кареев и Танкабай переглянулись.
Над пустыней вставала круглая луна.
Искривленная барханами, двигалась причудливая тень, похожая на сказочное чудовище о трех головах. Алибай наклонялся к девочке:
— Скоро, скоро мы будем на месте. Айжан хочет молока?
Молчание.
— Айжан спать хочет?
Молчание.
— Айжан будет пить чай, когда приедем?
Но ему так и не удалось отвлечь ее от каких-то своих мыслей.
Впереди виднелись тусклые огоньки райцентра. Старый атан — в предчувствии близкого ночлега и отдыха — без всяких понуканий прибавил шагу.
Из-под навеса во дворе, откуда доносились нерадостные вздохи лошадей, вышел Досымжан и неожиданно столкнулся с Алибаем. Алибай, миновав пустой и светлый от луны двор, направлялся к дверям.
Он мгновенно узнал бойца, побывавшего у них в Каркыне и, сорвав с плеча ружье, в упор наставил его.
— Молчи… Крикни только. Подними руки и…
Договорить он не успел. Досымжан нырком кинулся ему в ноги, дернул двустволку. В тишине грохнул выстрел. Из мазанки, прикрываясь дверью, выбежали бойцы.
Следом за ними хозяйка осторожно выглядывала во двор.
Досымжан поднялся, поднял мальчишку.
Хозяйка, увидев его, тоже вышла наружу.
— Ойбай! Это же сын Абеке, моего покойного мужа — жиен[16]! Да, да, это Алибай, не трогайте его!
Сержант теперь тоже узнал.
— Верно… Это сын того старика. Что тут случилось? — строго спросил он у Досымжана.
Тот отпустил Алибая и слегка подтолкнул в спину, не отдавая ему ружья.
— Взял меня на прицел, хотел стрелять, — объяснил Досымжан. — А что, почему — не знаю.
Над изгородью торчала голова верблюда.
Громко заплакала Айжан.
— Ойбай! И ребенка потащил в такую пору!
Хозяйка побежала за ворота и вернулась с девочкой на руках. Айжан плакала не переставая, горько и безутешно… Но при виде людей — в такой же, похожей одежде — она замолкла и в отчаянии прижалась к женщине.
Воронов и Шеген шли мимо садика у Дома культуры.
На рукописной афише тут значилось: «СЕРДЦА ЧЕТЫРЕХ», и они немного постояли, послушали песню, которая доносилась из открытых дверей.
— Про что? — спросил Шеген. — Когда поют, я по-русски совсем ничего не могу понять.
— Про любовь… Ему все кажется вокруг голубым и зеленым. От любви… А еще — что любовь никогда не бывает без того, чтобы человек не грустил. Но он думает: это все равно лучше, чем грустить без любви.
Шеген невесело сказал: