Алексей Белянинов – Неподвижная земля (страница 31)

Касым, отряхивая с гимнастерки песок, сказал ему:

— Жеке… Скажи своему Сарсенгали: пусть не привязывается. Пусть не кидается. Нуралы или я не похожи на старика с того колодца. Каждый из нас сумеет за себя постоять… И пусть твой Сарсенгали это помнит!

Сарсенгали только зубами скрипнул, метнул бешеный взгляд на Касыма и ушел в мазанку без крыши.

Темно-рыжий каркынский жеребец был привязан отдельно, чтобы не затевал драк с конями, особенно с пегим касымовским, они невзлюбили друг друга с самого начала. Ну, и чтобы их кони не вязались к нему.

Рахыш покосился на вошедшего и стал приспосабливаться, как бы половчее ударить. Сарсенгали, прикрикнув, с размаху огрел его плетью.

Потом Сарсенгали стал у самого порога, оперся о косяк и не примериваясь, с первого броска, точно всадил нож в сохранившийся на противоположной стене клочок побелки.

Жихарев переспросил у вернувшегося в комнату Жетибаева:

— Он так и сказал — мы не похожи на старика? Или мне послышалось?

— Да. Он так сказал. А Нуралы бросился на помощь Касыму… Что я могу сделать? Людей не я выбирал. Наш капитан Штольц передал приказ: начальником пойдет Жи́хар.

— Жи́хар… Жи́хар… А если бы ты?

— Я бы не взял вместе Касыма и Нуралы. Или одного Нуралы, или одного Касыма. Касым на фронте потому попал в плен, что спасал Нуралы, раненого. Они всегда будут стоять друг за друга. Я боюсь, придется попрощаться с ними с обоими. А четыре человека — мало для нашего дела.

— Вот не знал, что ты такой пугливый, — насмешливо сказал Жихарев. — Ну-ка, позови и того, и другого.

Касым вошел первым, следом — Нуралы.

— Да, Жеке? — сказал Касым.

— Не Жеке, а «слушаю, товарищ старшина»! Забыл?.. Какой тут тебе Жеке? Ты лучше скажи мне — Сарсенгали правду говорит про жену?

— Нет. В его словах правды нет.

— Мне наплевать, — сплюнул Жетибаев. — Есть жена — пусть забавляется с ней, кто торчит у них в тылу. Плохо, что ты скрыл что-то от меня, когда мы с тобой разговаривали перед нашей отправкой. Смотри, Касым… Про жену мы ничего не знаем, но мы знаем, где найти твоего отца Оразбая, где найти мать…

— Жеке, — сказал Касым, — я еще молодой, но я не мальчик. Твои слова были — мы пойдем домой с заданием. Я здесь, с вами. Что еще от меня надо?

Жетибаев снова сплюнул сквозь зубы, и песок на полу скатался в маленький шарик.

— А как бы ты отказался? Ты помнишь, что было с тем туркменом? Его мы собирались взять до Халлыназара. Помнишь?.. А еще всем вам говорили: один из нашей школы после переброски пришел к ним с повинной. Настоящее его имя было Досымжан. Так знай: рука самого оберста настигла его и здесь… Долго умирал, проклятый изменник. И он, и вся его семья.

Жихарев, не вступая пока в разговор, достал из-под седла полевую сумку, с которой ни на минуту не расставался, вытащил черный пакет, в каких хранятся фотографии.

— Вот, Касым… — сказал он. — Ты кричишь про старика, угрожаешь, ты дерешься. Может, и что-то другое еще задумал… Но сперва ты посмотри на самого себя. Возьми, возьми, не бойся… посмотри как следует.

Касым осторожно принял из его рук снимок.

— Нуралы пусть тоже посмотрит, ему тоже полезно.

На этом снимке — очень четком, отпечатанном на хорошей бумаге — Касым стоял в немецкой форме у кромки рва. Там, внизу, лежали расстрелянные женщины, много. Одна из них приподнялась, и лицо у нее было освещено надеждой, что вот пули миновали ее, и Касым целился в женщину из автомата, чтобы добить…

Рука у него дрогнула, снимок упал на серые угли костра — и сразу покоробился и почернел.

— У меня еще есть, — успокоил его Жихарев, не трогаясь с места.

— Не было! — крикнул Касым. — Не было!

— Я и без тебя знаю, что не было… А энкаведешники — те не знают. Хороший монтаж не отличишь от подлинной фотографии. — Он достал из пакета еще один снимок. — А тут у меня твой дружок Нуралы. Но тебе, Нуралы, я не буду сейчас показывать. Примерно то же самое и так же трудно тебе будет оправдаться, если попадешь к ним в руки.

Жетибаев с уважением взглянул на Жихарева и протянул руку за фото.

Нуралы стоял возле виселицы, на которой болтался человек в красноармейской форме, без пояса и сапог. По снимку было ясно, что это он, Нуралы, только что выбил у него из-под ног деревянную скамейку.

— Е-е… Это тот туркмен, — сказал Жетибаев. — Что он тогда нам крикнул? Что не хочет позорить землю отцов? Как будто ее можно опозорить больше, чем она опозорена. Убирайтесь, оба убирайтесь и помните…

Они вышли, и Жихарев уложил обратно в сумку черный пакет.

— А зачем ты взял Халлыназара? — спросил Жетибаев. — Зачем его к нам? Он тоже туркмен. Он чужой в этих местах.

— Пока что чужой. А когда мы выйдем ближе к цели?.. Он же родом как раз из тех районов. Нет, я знал, что делал! Недаром капитан прислушивался к моим советам, как формировать нашу группу!

Снаружи Касым, не оборачиваясь, сказал так, что его услышал только Нуралы:

— Это все… Нам никуда нет пути. Забудь про джайляу… И про осенний кумыс, и про майский… Тебя больше нет, Нуралы. И меня тоже нет. Лучше бы нас никогда не было.

Жетибаев из своего вещмешка достал несколько пар карманных часов. Их стрелки показывали одинаковое время: без двенадцати минут двенадцать.

Жихарев наблюдал за ним.

— Скорей бы поставить их на завод, — сказал он.

— И кашу сварить, — отозвался Жетибаев и подбросил в руке пачку концентрата, которую тоже достал из вещмешка. Она весила гораздо больше, чем обычная перловка.

— Все бы хорошо, — продолжал Жихарев, укладываясь поудобнее. — Но теперь, после Каркына, придется менять документы… Вот не повезло, мать его черт! А так…

— Старик узнал Касыма… Старик мог всем рассказать, что видел его, — словно оправдываясь, сказал Жетибаев. — И не поминай шайтана, это не к добру. Пусть думают — это сделали дезертиры, которые прячутся в песках.

Его вещмешок был поистине неисчерпаем — теперь он достал из него командирскую книжку и еще одну — сержантскую, петлицы с одним кубиком для Жихарева и с тремя треугольниками для себя.

— А ты сгоряча не забудешь свое новое имя и новое звание?

Жетибаев, раздувая угли в костре, хвастливо ответил:

— Жихар! Я давно привык… Я когда утром глаза открываю, я прежде всего вспоминаю — как меня зовут сегодня… И никогда не ошибаюсь. Нельзя мне ошибаться. Иначе меня давно бы на свете не было.

Огонь разгорелся, и он бросил в костер старые документы.

VII

Воронов и Шеген из переулка, где стояла чайхана, вышли по немощеной, пыльной улице на главную площадь Еке-Утуна, к почте, Шеген не ждал писем и остался у крыльца, а лейтенант поднялся по трухлявым ступенькам.

В комнате за невысокой деревянной перегородкой сидела немолодая женщина в очках.

— Здравствуйте, — сказал Воронов и подал ей удостоверение.

— Здравствуйте… Письмо посмотреть?

— Да, пожалуйста.

Она вынула из бокового ящика нетолстую пачку конвертов, адресованных до востребования, перебрала по одному и с искренним сожалением сказала:

— Нет. Воронову Анатолию Аркадьевичу — ничего…

Воронов, видимо, привыкший к таким ответам, молча спрятал удостоверение в нагрудный карман гимнастерки.

— А кто у вас?

— Мать… В июне сорок первого, в начале месяца, она из Саратова уехала в Белоруссию, к сестре. Я во все концы разослал запросы. Но — никаких следов.

Он почему-то промолчал, что могло быть еще одно письмо — от девушки. Но он до сих пор не сумел преодолеть чувство тревоги и стыда — ему, мужчине, в глубокий тыл придет письмо от девушки, помеченное фронтовым номером полевой почты.

Женщина за стойкой помолчала и сочувственно кивнула.

— А я — эвакуированная, вы, наверно, догадались. С Северного Кавказа. Может быть, и ваша мама так же где-нибудь, как и я… И вас ищет, ходит на почту…

Из-за дома к крыльцу подошла красавица, которую они встретили в чайхане, и Шеген заулыбался:

— Акбота? Салем…

Она не ответила.