Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 42)
Кондёр в «крузаке» крякнул где-то через час. Жара несусветная, а окна открыть нельзя. Пылища такая, что под каким-нибудь Саранском. Негру-то по барабану, он знай себе, баранку крутит, джин наш из горла попивает и «Катюшу» во всё горло орет. Прибил бы самолично, пацаны. Верите? Но нельзя – я ж типа принципиальный противник расизма. Да и компаса у нас нет – никто из наших взять не додумался. Как обратно без компаса?
Ладно, проехали. Долго ли, коротко ли колесили мы по Африке, но в саванну, наконец, прибыли. И не просто в саванну, это у них там степь так называется, а в какой-то заповедник. Жирафы повсюду ходят, нами не пуганые, зебры мирно пасутся. На холмике львы лежат – на нас ноль внимания… Вот только слонов нема.
– Где, – спрашиваю, – слон?
– Слон есть! – нахально лыбится наш чернолицый товарищ. – Только слон вечер идти. День жарко. Вечер жарко спадать, слон на река приходить, вода пить. Много пить, долго! Тогда надо стрелять.
Профессор на часы глянул, башкой покачал и говорит:
– Не, парень, так дело не пойдет. До вечера мы тут в натуре испаримся. Сейчас слон где?
– Сейчас? – переспросил кениец.
– Сейчас, сейчас, – кивает Кривой и недвусмысленно так стволом «калаша» по пространству туда-сюда водит.
– А-а, сейчас! – сообразил умный афро-неамериканец. – Сейчас слон в джунгли!
– А хули ты нас сюда привез? – возмутился я. – Поехали в твои джунгли!
Мы с пацанами и проводником снова забрались в машину и покатили в сторону видневшегося на горизонте леса, которого минут через двадцать благополучно достигли.
Пришлось спешиться. Любому, даже самому тупому гольяновскому кретину известно, что по джунглям на тачке не проехать. Это ж не Сокольники и даже не Лосинка, джунгли! Бананы, лианы, павианы – все там есть. Нет одного – дороги.
Но нам-то не привыкать, верно? Я, Кривой и Профессор – рейнджеры, в натуре. Вот только с Чемоданом опять вышли проблемы. Он такой мамон в замминистерском кресле наел, что каждые сто метров останавливался. Впрочем, это нормально. Мы и сами никуда не торопились.
Вот только проводника нашего, выращенного на бамбуковой самбуке, от джина малость развезло. Я ему, правда, шепнул тихонечко в самое ухо, что если он нас, волчара эфиопская, вести не сможет, то мы его аккуратненько тут же и прикопаем. Потому шел парень. Шатался, но с курса не сворачивал. Уважаю.
Часа два мы плутали по диким африканским зарослям. Задолбались, пацаны мои дорогие, конкретно, а слона так и не нашли. Собирались уже двигать обратно, чтобы ждать вечера, когда животное само выйдет на водопой, да только помешало нам одно обстоятельство – случилась помеха.
Выросла помеха словно из-под земли. Я сначала подумал, что обознался. Мол, мираж. На пекле да спьяну чего только не привидится. Но нет, остальные тоже заметили.
Здоровенный негр, ростом метра два, а то и два с половиной, простите – линейку с собой не прихватил, в косоворотке, в полосатых штанах, обутый в лапти на портянки, стоял посреди тропинки и лыбился нам как старый знакомый. Хотя я, да и пацаны мои, видели это чучело впервые. Сто процентов. Может, думаю, проводника узнал?
– Хэллоу, – говорю, – май диа френд. Ду ю спик инглиш?
Молчит.
– Шпрейхен зи дойч? – попробовал навести немецкий мост Валя Кривой.
Тот же результат.
– Парле ву франсе? – напряг извилины Профессор.
– Уи, уи, мсье, – радостно закивал абориген.
– Вот зараза, – выругался Профессор, – пацаны, по-французский кто-нить трещит?
И тут абориген выдал:
– Так вы русские, господа? Вот так сюрприз! Однако, однако… Не ожидал-с…
Тут-то мы с братвой и сели все вместе. В натуре, как Кабаева с Исинбаевой. Или не, вру. Там у синхронных русалок вродь другие фамилии. Впрочем, не суть, вы меня поняли. Надеюсь.
В общем, ребята, оказались мы вместо сафари в натуральной экспедиции в древнее российское прошлое. Как при царе было, так и тут. Только год-то на дворе какой? Во-во.
Аборигены, даром что малька нерусские, встретили нас в своей деревне, как говорится, на высшем международном уровне. С реальной хлеб-солью и непременными чарками самогона.
Добротные избы, рубленные из ихних баобабов по всем правилам деревенского зодчества, водяная мельница, банька, я вам скажу, классическая, на дровах, а не какая-нибудь электросауна в гараже. У девах смоляные косы до попы поверх вышитых жар-птицами сарафанов. Сказка! Единственное отличие – вся деревня чернокожая.
Но как говорят, братва! Поют, мать вашу красивую. Реально поют:
– Добро пожаловать в Эбенговку, гости дорогие.
– Как поживаете-с, господа? Каким ветром занесло вас в наши палестины?
– Вы подумайте, какие новости-с?
– А не изволите ли, господа, отведать нашего паштету-с?…
Вождь их, Влас Тимофеевич Эбенгов, тот самый гигантский мужик, что нам на тропке в джунглях встретился, рассказал, что русский – их родной язык. Мол, сколько деревня существует, а стоит она на месте, никуда не двигается, уж почитай целый век, а то и все два, испокон говорят здесь так, а не иначе.
Язык этот перешел к ним когда-то давным-давно от отца-основателя. Влас Тимофеевич говорил, да я запамятовал… Вот черт, вспоминаю, и сам начинаю бубнить как в позапрошлом веке. В натуре, да? Короче, звали их предка то ли Мусин-Пушкин, то ли Берингов-Пролив, то ли Конев-Прожевальский. Точнее не скажу. Забыл. Помню только, что фамилия двойная и реально наша, российская.
Но это еще не все приколы.
Мы с пацанами прожили в Эбенговке три дня. Причем не только бухали и быт заценивали, рьяно работали над освежением тамошней крови. Девки у них, я вам скажу, супер. Умницы, скромницы, рукодельницы. А фигурки! К цвету кожи, кстати, быстро привыкаешь. Вот вспоминаю Машу… Впрочем, не стану я вслух вспоминать Машу. Дочь рядом. Матери она, конечно, ничего не скажет, но и сама таких приключений особо не одобрит. Правда, Кать?
А я что говорю! Ах ты, мое золотце.
Но что-то я отвлекся.
Продолжаю.
Повторюсь, жили мы в Эбенговке три дня. На четвертый решили отчаливать.
Мы-то с Кривым люди творческие, со свободным графиком полета вдохновения: я – писатель, Кривой – музыкант (так фуячит на барабанах, мама не горюй). Профессор же с Чемоданом – чины подневольные, им после каникул на работу. Про должность второго – замминистр финансов – я говорил, первый же – теперь проректор в одном из питерских вузов, в далеко, между прочим, не из последних, преподает «стратегическое планирование» (или «разрешение конфликтов», точнее не скажу).
В общем, раскланялись мы с эбенговцами, расцеловались, обменялись сувенирами, обещали друг дружке связей не терять, перезваниваться по праздникам. Вождь ихний (или председатель, черт знает, как его должность называется), Влас Тимофеевич, самолично на подносе вынес четыре граненых стопки с полюбившейся нам самогонкой из фруктов хлебного дерева и бутерброды с печеночным паштетом. С таким, между прочим, вкусным, что ваше фуагра – реальное говно по сравнению с ним, хоть и мажется так же хреново, когда из холодильника.
Выпили на посошок, закусили бутерами…
И вдруг Чемодан, кое-что вспомнив, у вождя спрашивает:
– Влас Тимофеевич, а вы проводника нашего не видали? Что-то он мне четвертый день на глаза не попадается?
– Как не видать, видал-с, – отвечает Эбенгов, а сам радостно так скалится. – И вы его только что видели-с.
– Где ж мы его видели? – говорю. – Ты, папаша, ничё не попутал?
– Как же я попутаю-с, мсье Пятый? – хлопает своими ресницами Влас Тимофеевич. – Третьего дня самолично-с готовил. Антрекоты-с давешние не изволите припомнить? Те, которыми-с господин Профессор так натуральнейше восхищался-с? А паштет, коим токмо-что беленькую закусывали-с? Правда, недурственный вышел?..
Короче, что там было дальше, я рассказывать не хочу. Да и незачем. Одно скажу – нет больше на африканском континенте русскоязычной деревни Эбенговки. И населявшего его проклятого племени каннибалов им. Петрова-Водкина тоже нет. Увы.
Только по Маше иногда тоскую… Но как вспомню тот проклятый паштет, так вся тоска проходит. Верите?
Вот такая, братва, историйка.
Остались вопросы? А-а, как выбирались без проводника? Да нормально выбирались. Довольно резво. Это ж у нас с Кривым «вертушки» золотые, но без внутренних наворотов, а Профессор мобилу принципиально не заводит – сколько лет прошло, а все боится мсти родственничков упокоенных. У Чемодана-то нашего – «айфон». Он тогда каких-то полчаса на пепелище посидел и навигацию в нем нашел. А дальше – дело техники. Джи-пи-эс, пацаны, он ведь и в Африке – джи-пи-эс. Прикольная, кстати, штука. Но у нас в Москве конкретно бесполезная – джунглей-то, слава богу, здесь пока нет. Мож, где за МКАД’ом есть, но я этого факта точно не знаю, так что врать не буду…
К вопросу о высоте над уровнем дороги
Короче, какой нормальный пацан, сколько б ему до пенсии ни осталось, не мечтает стать владельцем «Феррари»?
Вот и я не исключение. То есть если честно, мне эта торпеда гоночная на в пупок не упёрлась, один икс стоять в пробке. Но коль не воплощать в жизнь детские мечты, какой интерес тогда жить-то вообще? И потом, ну не на «Хаммере» ж по кабакам разъезжать – и парковаться в центре Москвы проблематично, и домой возвращаться пусть в легком, но в подпитии, всё-таки тухло. Посадка-то высокая, хреново видно тех, кто снизу бегает. Ладно бы бабуську, а вдруг ненароком какого гаишника придавишь – ведь по судам потом, суки, затаскают, а то и прав на полгода лишат. Не буду ж я с Ленкой на ее гламурном розовом «Круизёре» рассекать. Вы ж меня потом, пацаны, и зачморите. Не прав, в натуре? Прав. Знаю, что тру.