Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 23)

Тем временем слава Мякишева росла со скоростью если не света, то звука. Точнее, слухов и сплетен. Поначалу незаметное «Прибрежное Дерево» однажды приковало внимание надменного закулисного червя и одновременно известного на весь мир театрального критика, коий посетил балет, даваемый Большим во время Лондонских гастролей в Ковент-Гардн. Статист, отыгравший спектакль столь вдохновенно и без единой помарки, настолько впечатлил высохшего от излияний собственной желчи грызопёра, что в рецензии был упомянут сразу вслед за режиссером и примой.

Как следует ожидать, после публикации о новом даровании заговорили. Сначала шепотом, в кулуарах. Потом громче, в расширенной околотеатральной среде. И, наконец, зашевелилась, зазвучала многоутробным гулом неравнодушная к сценическим действам общественность.

Что поделаешь, такова сила авторитетного слова.

Куда бы не приезжал с гастролями Большой театр, аншлаги были гарантированы. Так повелось со времен царя Гороха. Но в какое-то мгновение появилась небольшая группка почитателей, превратившаяся вскорости в довольно приличную, которая ломилась в зал исключительно на «Miakisheff».

Статиста начали узнавать на улицах, клянчить у него автографы, в Интернете появился фан-клуб. «Родная» Москва тоже не отставала. Вычислив многоэтажный подъезд, где спряталась крохотная Юрина квартирка, его осадили страждущие прикосновения к кумиру и рыдающие при каждом явлении звезды девушки и юноши всех мастей и национальностей.

«Охотники за головами» из других театров, в том числе – драматических, а также с киностудий, отечественных и зарубежных, осаждали Мякишева по пути на работу, звонками по мобильному телефону и прочими тривиальными способами, предлагая такие условия, от которых закружились бы головы и у Данилы Козловского, и у кузин, так их перетак, Старшенбаум.

Да и коллеги по цеху начали недобро шушукаться, отводя при виде Юры в сторону полные искренней ненависти глаза…

Служба курьерской доставки, щедро оплаченная с кредитки и вызванная по продиктованному адресу в Люблино, ранним утром, когда, как известно, самый сон, взяла в незапертой квартире тяжелый виниловый чемодан (его пришлось нести вдвоем) и небольшой пластиковый атташе-кейс, погрузила два сих предмета в желтый фургон с броской красной стрелой и тремя латинскими буквами и, быстро миновав не закупоренные еще пробками улицы громадного мегаполиса, домчалась до Шереметьева. Как и было заранее оговорено по телефону, чемодан с кейсом курьеры оставили возле третьей стойки регистрации международного терминала.

Куда дальше проследовал бесхозный багаж, мы не имеем ни малейшего понятия, но девушка-регистратор, что через пять минут расправилась с остатками небольшой очереди, ни чемодана, ни «дипломата» возле своего рабочего места не обнаружила…

Чемпо Санимас прилетел на Костус неизвестно с какой планеты. Пару недель назад. В сундуке. В нефритовом, обитом элегантными титановыми полосами. С хитрыми навесными замками, запертыми на ключ…

Вогра

– А теперь предоставим слово многоуважаемому сопредседателю нашего жюри – Варваре Федоровне Осиновой.

Микрофон, передаваемый по цепочке быстро заскользил в ее сторону, и Вогра, не будь дурой, со всей ясностью осознала: «Вот он! Вот тот самый момент, ради которого я жила и терпела. Отец надуется от гордости, если вообще… не лопнет от зависти. Давай же, действуй, девочка! Другого такого шанса может и не представиться. Настал твой звездный час!»

– …Нас сейчас смотрит весь цивилизованный мир, – тем временем голосил поставленным баритоном ведущий. – Прямая трансляция с церемонии награждения победителей Международного Московского Кинофестиваля ведется на тридцати языках. Это, поверьте, огромная аудитория, насчитывающая…

– Спасибо, Иван, – перебила его Вогра, которая, наконец, обрела микрофон, а с ним полный контроль над переполнявшими ее эмоциями и непоколебимую уверенность в собственной правоте. – Ну, что я могу сказать о нашей картине-победителе…

Вогра перехватила микрофон другой рукой. Обворожительно улыбнувшись, она пристально посмотрела в глаза раскрасневшемуся от счастья и волнения именитому режиссеру-триумфатору, окинула заинтересованным всеохватным взором парадную напомаженную аудиторию зала и, подмигнув в телекамеру, вновь поднесла микрофон к губам…

Вогра родилась в двухкомнатной берлоге в самой глухой чащобе осинового леса где-то то ли под Костромой, то ли под Ярославлем в семье обычных троллей. Воспитывал ее отец, уважаемый многими Короед Костогрызович, всю свою долгую, полную ничтожных свершений жизнь, проработавший по месту обитания.

Маму Вогра не помнила. Та погибла на службе, когда, не рассчитав собственных сил, вышла на рельсы и пыталась напугать электричку. В людских газетах тогда написали, что под поезд попала гигантская горилла неизвестного науке вида, непонятно каким образом забравшаяся в столь умеренно-климатические широты. Но свои, лесные, говорили, что мама была на обезьяну, пусть даже человекообразную, нисколько не похожей, наоборот – ужасно милой тварью, полной противоположностью приматов. Мол, Вогра статью и мордой уродилась в нее, а вовсе не в папу, в облике которого изредка проскальзывало что-то неуловимо-гуманитарное. Должно быть, бабка в молодости втихую грешила с лесорубами.

С самого раннего детства Вогра старалась во всем помогать родителю. Вместе с папой они целыми днями ловили разных лисиц, волков, ежей и зайцев, разбирали их «на запчасти», заживо сдирали шкуры с неосторожных лосей, кабанов и медведей, кидались сухими бревнами в охотников, грибников и туристов, разрушали бобровые плотины и разоряли птичьи гнезда, резво и отчаянно весело топтали надменные красноголовые мухоморы… Много еще чем полезным занимались. В общем, жили как настоящие тролли.

Но однажды в Вогриной жизни случился, как говорят мудрецы, крутой перелом. Возле кострища, оставленного туристами, среди пустых бутылок и обглоданных куриных костей, юная тролльчиха нашла удивительную штуку. Яркую и красивую, как осенний лес. Блестящую и с множеством картинок.

Отец не знал, что это за диво. Пришлось обратиться к кикиморе, которая слыла на весь лес всезнайкой и мастерицей-универсалкой.

– Это глянцевый журнал, деточка, – кикимора ласково погладила Вогру по бугристому, заросшему густой шерстью черепу. – В нем люди читают про красивую жизнь.

– Как это – читают? – не поняла тролльчиха.

– А вон те закорючки черненькие, что кривые вязальные петельки, видишь? – кикимора ткнула пальцем в страницу.

– Ну, – кивнула Вогара.

– Это буквы, деточка. Кажная буковка есть знак, из которых слово складывается…

Вогра оказалась ученицей в высшей степени прилежной и не без способностей. За два года усердных занятий таки обучилась под пристальным оком кикиморы человеческому чтению по блестящему журналу.

Но ладно б – просто читать выучилась. Что с того? Грамота, как говорится, она и в Эфиопии – грамота. Нашей же тролльчихе теперича «красивой жизни» захотелось. И не в осиновом среднерусском лесу, и даже не в тайге сибирской, а в человеческом городе. И не в каких-нибудь Костроме – Ярославле провинциально-незатейливых, а в самой столице.

Опять кикимора помогла. Нашла где-то в лесу нестарую еще туристку, что не так давно заблудилась в чащобе, уснула в сугробе и от несусветного холоду в рай душу отпустила. А дальше понеслось!

Даром что кикимора на весь лес кудесницей-рукодельницей слыла, обратила она нашу тролльчиху за несколько мучительно-болезненных процедур в почти настоящую человеческую девушку, взяв за эталон так кстати замороженный труп. Ох и визжала же Вогра! От щекотки, пока густую шерсть вострым ножом с нее снимали. И от боли адской, когда кикимора ей на теле груди-талии снимала-комковала.

Результат превзошел все ожидания. Даже отец родной не узнал. Ох, как он орал и лапами размахивал, увидев «человеческую женщину» возле родового гнезда!

Долго потом Вогра смеялась. И уж в поезде, и пока по лесу шла в сторону станции, снабженная добросердечной кикиморой людской одеждой с плеча бедной туристки да цветными бумажками, найденными в карманах, что – тролльчиха это из того же журнала прознала – люди деньгами называют. Плюс, рекомендательное письмецо и адресок один нужный, по коему доставить его надобно, получила.

– Ты, Вогрушка, ни о чем не беспокойся, – ворковала ей под ёлкой добрая кудесница, наставляя в дорогу. – У меня в Москве сестрица родная уж с четверть века живет. Работает в Министерстве культуры. У нее первое время и перекантуешься.

– Спасибо тебе, карга старая, – у Вогры при прощании даже слезы на глаза навернулись, чего досель ни разу в ее жизни не случалось. – Век твоих мерзопакостных зенок выразительных не забуду, душенька.

Кикимора от умиления тоже растрогалась:

– Иди ужо… тварюга безобразная. Иди, а то, боюсь, не отпущу. Как дочь мне стала…

В столице Вогра кое-как устроилась. Помогла Клавдия Тихоновна, родная сестрица той самой кикиморы из отчего осинового леса. И сама натуральная кикимора, хоть министерская и вполне очеловечившаяся.

– Значит, так, тролльчиха, – сказала городская нелюдь, прочитав рекомендательную писульку от близкой родственницы. – Дикие свои правила в городе забудь. Рвать и кусать здесь никого не следует, в психушку загремишь – до самой смерти не выберешься. Мелких пакостей на людях тоже старайся не показывать. Для этих целей люди ненастоящий виртуальный мир придумали. Интернетом называется. Вот там шуруй сколько хочешь, вряд ли нарвешься. Пользоваться научу. Ясно?