Алексей Баев – Грехи и погрешности (страница 25)
– А что?! – обрадовался Терентий. – И схожу к Лаврентий Андреичу, к нервотерапевту, у коего мамка моя на учете последних два десятка лет наблюдается. Мож, посоветует чегось? Мож, самолично приедет, посмотрит чё к чемусь?
Так и сделал.
Прибыл следующим днем к Самохиным психотерапевт Лаврентий Андреевич, муж ученый и во всех отношениях уважаемый. Осмотрел Фадеевну, фонариком в зенки старухины посветил, молоточком резиновым по коленкам постучал, виски круговым движением в левую сторону погладил, да только не нашел ничего подозрительного.
Вышел из бабкиной комнатки, вымыл под мойдодыром руки с вонючим хозяйственным мылом, да изрек:
– Все нормально, Терентий Вениаминович, с вашей матушкой. Здорова, как корова.
И захихикал. А Терёха с Танюхой глазищи вылупили. И дед Митяй, что рядышком стоял, языком поцокал.
– Ай, дохтур, – покачал головой старик, – как же нормально-то?! На метле не летает?
– Не летает, – кивнул врач.
– Голой на шабаши не бегает?
– Не бегает, – поправил на переносице очки доктор.
– Петухам шеи не сворачивает?
– Не сворачивает, – пожал плечами Лаврентий Андреевич.
– Ну, вот! – засмеялся Митяй, оскалив единственный желтый зуб. – А ты говоришь, нормально все! Тоже мне, специалист. А-ну, пусти!
Дед Митяй оттолкнул врача, прошел из сеней в избу, взял Фадеевну под локоток и во двор вывел. По пути выхватил из угла метлу. На улице инструмент этот самый оседлал и как свистнет!
– Смотри, Фадеевна! – заорал дурным голосом дед. – Во, как надо! А вы чё стоите? Берите мётлы, и за мною!
Оседлали вслед за Митяем метлы Терёха с Танюхою, малые Ванька с Венькою, даже доктор Лаврентий Андреевич в наглядную терапию не без интересу включился. Оставили бедную Фадеевну у ворот, а сами со двора на дорогу рванули. Орут на всю слободку, соседей созывают…
И скачет, значится, через час ужо вся Белая слободка города Максакова Н-ского края-области на метлах по улице. В авангарде – дед Митяй, психотерапевт Лаврентий Андреевич, да четверо Самохиных. Взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед… А Лизавета Фадеевна глядит на всю эту жуткую синематографию из ворот, и головой неодобрительно покачивает.
А туточки и темнеть зачало. Тонкий серп Луны в черных небесах зловеще засветился.
Дед Митяй примаялся, остановиться хотел, видя, что помощи личным примером никакой оказать доброй соседочке не может. Не тут-то было! Оторвались старые его ревматические ноги в поношенных валенках от тверди земной, и понесла старая метла своего всадника в антрацитовую ночную атмосферу. А за бобылем неугомонным и все слободские огромадным клином гусиным ввысь пошли. Ну, натурально на юг!
Постояла еще с минуту у воротного столба Фадеевна. Потом рукой махнула, сплюнула наземь сквозь дырку меж зубов, развернулась, да домой засеменила. На крылечко, кряхтя, поднялась, посмотрела в черное звёздокрапчатое небо, в котором сердобольные слободчане на метлах мертвые петли имени летчика Нестерова крутят, пожала плечами…
А потом улыбнулась недобро, ведьмину искру глазом желтым пустила, хохотнула гортанно и тоном, не терпящим возражений, значительно изрекла:
– Что поделаешь? Осеннее обострение…
Да в избу шустрой тенью и шмыгнула.
Тяга
Лесник поворошил золу кочергой – глянул, остались ли угли. Поцокал довольно языком, поднялся с корточек и закрыв дверцу, потянулся к заслонке.
– Тяга, Колюнь, нам более ни к чему, верно? Тяга… – задумчиво проговорил он. – Кстати! Повадились тут, понимаешь, к нам эти… Интервенты, во! Одного-двух дерев им, собакам, мало. Давай, говорят, Саныч, мы вон ту площадку вырубим. Тебе злата доставим, а? Оно ж у вас в цене?
– А ты чего?
– Я? Хм… Ой, Коль… Чего ж вы, говорю, гости дорогие, удумали? – Саныч легонько постучал кулаком по печи. – Тута ж заповедник, злыдни! А они мне, знаш чё? Ты, говорят, Саныч, если на наши условия не согласен, мы тя в шхуну свою посадим и… эту… лотобо… любото…
– Лоботомию?
– Точно! Лоботомию, говорят, сделаем. Ну, Николаха, и осерчал же я! Снял с плеча ружжо да главному ихнему пальнул поверх треуха четвертым нумером. Для острастки. Чтоб совесть наружу вытащить.
Лесник уселся на табурет, налил чаю сперва в чашку, потом оттуда в блюдечко, осторожно взял его за краешки, подул и с шумом отхлебнул.
– Сникли, а как же… Стоят себе с топорами наперевес, морды кислые, зенки долу. Но то – страх, брат, не совесть. Совесть, Никола, чувство воистину человеческое. Ни у одного, даже самого распрекрасного, гуманоида ее нет. Да и у наших-то потихоньку выводится. Это я тебе, парень, как старший егерь говорю… с высшим университетским.
– Ты ж бывший военный. У тебя есть гражданское образование? – удивился я.
– А что, непохоже? Одичал, да? – хитро прищурился лесник, стрельнув поверх блюдца взглядом единственного глаза, но зато удивительного натурально-изумрудного цвета.
– Леший тебя знает, – улыбнулся я. – Ты где учился-то?
– Дык МГУ заканчивал. Исторический… Давно, Николах, то было. До армии ещё. – Опустевшее блюдце аккуратно стало на стол. – Будто в иной жизни, брат. И не в моей.
Минут пять сидели молча. Каждый думал о своем. Я об удивительных инопланетных звездолетах, работающих на дровах. Если история Саныча, конечно же, правда. Он о… Чёрт его знает! Об ушедших годах, должно быть. Или… К бесам домыслы! Не знаю.
– Ладушки, собирайся, Коль.
Саныч резко встал из-за стола, опрокинув табурет.
– Пойдем. Минут через десять будут. Обои сразу. Познакомлю и тебя, не против? А заодно и конвенцию составим. Трёхстороннюю. Ну, чтоб заповедника не трогали… Да ты куда в шкеры-то? Обморозишься! Колотун нынче знатный. Вона, в углу, валенки видишь? И бекеша за печью на гвозде. Тебе приготовил… Заслонка! А, прикрыл ужо…
Каждый год по первозимью я езжу на Урал, к старому своему знакомому, бати покойного другу, Сергею Александровичу Сойкину, или, просто – Санычу, как все его зовут.
Семидесятилетний Саныч, убежденный холостяк, лет тридцать тому назад, уйдя на пенсию капитаном ракетных войск, покинул пределы Московского Военного Округа и перебрался подальше от столичной суеты. Поближе к природе. К лесу. К настоящей тайге, где на десятки, да что десятки – сотни километров вокруг нет ни единой живой души.
Сейчас таких называют дауншифтерами. Но то – сейчас, когда рвать из городов стало занятием не то что престижным, но модным. А тогда, в начале восьмидесятых, его, мягко говоря, не поняли. Впрочем, Саныч на чье-то мнение особого внимания и раньше не обращал. Даже в армии. Потому, видать, до майора и не дослужился.
Приехал, в общем, он на Урал, окончил здесь (то ли в Перми, то ль в Свердловске) курсы охотоведов и устроился егерем в одно из самых глухих лесничеств. И жил себе – не тужил до поры до времени, когда потянулись в тутошние края странные люди.
Люди эти говорили, что здесь, в этой самой Богом забытой глуши, творятся невиданные вещи. Мол, приземляются тут частенько летающие тарелки пришельцев неземного происхождения. Инопланетян, значит. Сами себя те люди звали себя уфологами. А место – М-ским треугольником. Слыхали?
В конце восьмидесятых в М-ский треугольник ежегодно сотни экспедиций съезжались. Даже иностранцы бывали. Так что работы у Саныча тогда хватало. Городские ж тайги не знают. Пойдут куда с компасом на денек-другой, да и плутают неделю, а то и месяц. Рыбы поймать не могут, зверя в ловушку заманить не умеют, ягод с грибами не сыщут – кору жуют, что оголодавшие зайцы, а то и чего похуже. Грибы ж, известно, все съедобные. Только иные един раз… Вот Саныч таких «дуристов» и отлавливал по всему своему участку. Возвращал, как говорится, с девственного лона природы в железобетонные рамки цивилизации.
Слухов потом было… Аномалия! Странное место! Неземное происхождение! А про то, что компас, когда ты с ним над залежами железной руды стоишь, стрелкой своею куда хочешь крутит, никто почему-то не поминал.
Слава богу, в девяностые большинству стало не до космической посуды. Шквал уфологов схлынул «строить рынок». Две-три экспедиции в год – не в счет. Приемлемо. Да тут пришла другая беда. Повадились в здешние края браконьеры. И не такие, чтоб пострелять-побаловаться. Эти-то изредка возникают, и всегда были, все больше из местных – Саныча они остерегаются. А такие пришли нелюди, что начали тайгу вырубать. Нещадно, без оглядки и совести. Но с жадностью неуемной.
Попытался было лесник, начальник Сойкина, уважаемый всеми Андрей Петрович, за лес вековой вступиться. Куда там! Через день Саныч труп его хладный с пулей в черепе на покинутой браконьерской делянке и обнаружил…
Нового лесника так и не прислали. Остался Саныч на заимке один-одинешенек. Так, друзья-приятели наведываются. Кто на рыбалку, кто на охоту, кто, как я – просто по лесу погулять, воздухом подышать, здоровье поправить да впечатлениями запастись.
Но и спокойней стало в тайге. Черные лесорубы тоже куда-то из этих мест повывелись. Не удивительно. Добычу-то вывозить надо, а дорог на сотни верст ни одной. Да и кедра строевого – любимого браконьерами дерева – очень уж мало осталось. Не промышленные, как говорится, объемы. А сырая ель с кривой березой кому нужны?
В общем, за последний десяток лет катаклизмы Санычеву землю вроде бы как покинули. Ни уфологов тебе в запредельном количестве, ни дровосеков с «народными самострелами» системы кудесника Калашникова. Живи, казалось бы, не хочу… Ан нет, и тут ерунда приключилась.