Алексей Аржанов – Чокнуться можно! (страница 8)

Выскочил из кабинета, бросил Максу на ходу:

— Иди, твой выход! Не подведи!

А затем на полной скорости рванул в сторону поликлинического корпуса. Пропуская по несколько ступеней, поднялся на третий этаж — в свой кабинет.

Как только я распахнул дверь, пришлось невольно напрячься, чтобы моя челюсть не отпала.

Нет, я, конечно, многое за свою жизнь повидал… Но ТАК мой рабочий день ещё никогда не начинался!

Глава 4

Я стоял в дверях, пытаясь осознать масштаб трагедии. В моём представлении «ЧП» — это как минимум пожар, внезапный визит проверяющих или буйный пациент. Но реальность, как обычно, оказалась куда интереснее.

Прямо посреди кабинета, на затоптанном линолеуме, стоял на коленях молодой парень в измятом белом халате. Он вцепился обеими руками в свои кудрявые волосы и мерно раскачивался вперёд-назад, как маятник в старых часах.

— Я так больше не могу… — доносилось до меня его сдавленное бормотание. — Не могу, не могу, не могу… Звоните доктору ещё раз! Пусть отправит меня в дурку! Положите в стационар, заприте, ключи выкиньте! Я на всё согласен, только не обратно…

Полина стояла у окна, сложив руки на груди. Её «зеленый» фон был всё так же безупречно чист — ни капли паники, только лёгкое, почти научное любопытство. Увидев меня, она едва заметно кивнула. Это выглядело как сигнал. Пора браться за работу!

Я узнал страдальца. Андрей Александрович Жаров. Наш участковый терапевт, на чьи плечи свалилось самое тяжкое проклятие этой больницы — обслуживание сёл Тиховолжского района. Молодой специалист, романтик, который, видимо, столкнулся с суровой реальностью сельской медицины.

М-да, недолго же он продержался.

— Андрей Александрович? — я осторожно сделал шаг внутрь и прикрыл за собой дверь. — Вы, кажется, кабинет перепутали. Приём терапевта этажом ниже, а здесь всё-таки психиатрия.

Жаров резко вскинул голову. Его глаза были красными, а в кудрях запуталась какая-то соломинка. Видимо, с последнего выезда в село осталась. Увидев меня, он не поднялся, а буквально пополз в мою сторону, не отрывая колен от пола.

— Алексей Сергеевич! Умоляю вас! — взмолился он и схватил меня за край халата. — Выпишите мне направление! Прямо сейчас! У меня галлюцинации, у меня депрессия, у меня… у меня мания преследования! Да, точно! Я везде вижу бабулек, которые хотят, чтобы я померил им давление. Трижды на каждой руке! Я больше не могу ехать в Сосновку на телеге, потому что «скорая» опять сломалась! Я не могу слушать споры о том, как подорожник может вылечить открытый перелом! Отправьте меня в стационар, я буду идеальным пациентом, клянусь!

Я посмотрел на Полину, потом на вцепившегося в меня коллегу. Ситуация была настолько комичной, насколько и трагичной. Либо он надо мной издевается, либо бедолагу просто «перемкнуло» от нагрузок.

— Так, Андрей Александрович, — я аккуратно высвободил халат из его цепких пальцев. Не хватало ещё, чтобы заведующий сюда вошёл, как в тот раз — с обнажённой пациенткой. — Давайте для начала поднимемся с колен. В моём кабинете поклонение разрешено только здравому смыслу. А он подсказывает, что если я вас сейчас «закрою», мне придётся отчитываться перед вашим начальством.

— Да плевать мне на начальство! — выкрикнул Жаров, но всё же поднялся. — Вчера меня заставили ехать в Заречье на попутном лесовозе! Доктор, вы же психиатр, вы должны видеть — я официально сошёл с ума! Я вчера с коровой здоровался, потому что она смотрела на меня умнее, чем сельский фельдшер!

Я вздохнул, чувствуя, что мой рабочий день обещает быть ещё веселее, чем вчерашний. А ведь сегодня только вторник…

— Так, Андрей Александрович, — я мягко, но твёрдо взял его за локоть и усадил в кресло для пациентов. — Дышите. Глубоко. Представьте, что вы не в кабинете психиатра, а… Ну, скажем, на перекуре. Полина Викторовна, организуйте коллеге крепкого чаю. С сахаром. Глюкоза сейчас важнее транквилизаторов.

Полина молча двинулась к чайнику, а я сел напротив Жарова. Сейчас мне не нужны были системные навыки — достаточно было тридцати лет стажа из будущего и умения слушать. Я смотрел ему прямо в глаза, старался настроиться на общий ритм.

— А теперь выкладывайте, — тихо произнёс я. — Что именно стало последней каплей? Лесовоз или корова?

Жаров шмыгнул носом, его плечи поникли.

— Шесть ставок, Алексей Сергеевич… — не отрывая взгляда от пола, прошептал он. — Шесть! Я один на все деревни. Никакой подмоги! Утром — приём, днём — выезды, вечером — отчёты, ночью — дежурство в стационаре, потому что больше некому! Я три месяца здесь. А кажется, будто я триста лет в аду. Не тяну. Мозг уже плавится.

— Почему не уволитесь? — я прищурился. — В городе частных клиник полно. Знаю, как вы работаете. Быстро и качественно. С вашим рвением вас там оторвут с руками.

— Целевое… — Жаров почти застонал. — У меня контракт. Отработка три года или возврат всей суммы за обучение сразу. А где я их возьму? У меня из имущества только этот дырявый халат и диплом. Я тут застрял, понимаете? Единственный законный способ сбежать — это медицинское заключение. Ваше заключение. Психушка — мой единственный отпуск, Алексей Сергеевич!

Я вздохнул. История стара как мир. Система перемалывает молодых и горячих. Но я видел в нём себя — того, прежнего, который тоже когда-то верил, что может гнуть спину, спасать всех.

Да чего уж тут говорить! Я и сейчас так думаю. Только теперь я знаю, как правильно себя поставить, чтобы не попасть в «жернова» поликлиники.

— Слушайте меня внимательно, Андрей, — я понизил голос. — Садиться в стационар — значит сдаться. Тем более это лишь временная мера. Потом вы всё равно выйдете. Вас признают вменяемым. Заведующие вас потом с потрохами съедят. И нагрузят ещё сильнее — уж поверьте мне на слово.

Жаров поднял на меня полные отчаяния глаза.

— А что делать? Умереть на выезде в сугробе?

— Нет. Жить. И начать играть по своим правилам, — я усмехнулся. — С этим можно бороться. Закон — ваш лучший друг. У вас шесть ставок? Отлично. Пишите рапорт на имя своего заведующего о невозможности физического выполнения объёма работ согласно трудовому кодексу. Требуйте письменного приказа на каждый выезд в нерабочее время. Как только появится бумага — появится и ответственность начальства. Они наглеют, пока вы молчите.

Жаров слушал меня внимательно. Даже моргать перестал.

Я ему говорю очевидные вещи, но он этого не понимает. А чего тут удивляться? Совсем молодой ещё. Только-только университет закончил.

— Второе, — я загнул ещё один палец. — Научитесь говорить «нет» сельским фельдшерам. Вы врач, а не такси для их лени. Знаю, что они отправляют к вам всех подряд. Принимайте только экстренных, остальных — в очередь. И главное — заведите журнал учёта переработок. Прямо сейчас. Пусть заведующий видит цифры, а не ваше нытьё. Цифры пугают начальство сильнее, чем вы думаете.

Я ободряюще хлопнул его по плечу.

— Идите. Я выпишу вам рецепт на лёгкое успокоительное — просто чтобы спать начали. Но в стационар я вас не положу. Вы нам здесь живым и вменяемым нужнее. Есть свет в конце тоннеля, Андрей Александрович.

Жаров медленно поднялся. Цвет его лица изменился. Он взял протянутый Полиной стакан чая, сделал глоток и посмотрел на меня с какой-то новой, пока ещё робкой надеждой.

— Вы думаете… получится? — прошептал он.

— Уверен, — отрезал я. — А если кто-то из заведующих начнёт давить — отправляйте ко мне. Я найду, что сказать по поводу их собственного психического здоровья.

Разговор, надо сказать, прошёл отлично. Опять же, я не обязан был помогать коллеге. Как правило, тут каждый сам справляется со своими проблемами.

Но проигнорировать положение Жарова тоже не мог. Совесть не позволяла. Я за свою прошлую жизнь повидал много хороших врачей, которых просто вынудили уволиться. Съели. А ведь сколько жизней может спасти один лишь Жаров! Ему надо было дать шанс. И я рад, что сделал это.

Жаров покинул кабинет почти бесшумно. Перед тем как вернуться к своим обязанностям, он отблагодарил меня и обещал, что и сам может помочь, если вдруг мне что-то понадобится.

Я откинулся на спинку кресла, испытал глубокое удовлетворение. И этим нужно наслаждаться. Удовлетворение — чувство, которым организм награждает нас за правильные выборы. Стоит его ценить.

Спасти коллегу от выгорания иногда важнее, чем выписать сотню рецептов. Это была чистая победа. Остаётся надеяться, что Жарову хватит духа воспользоваться моими советами.

Полина молча забрала пустой стакан, ополоснула его в раковине и аккуратно поставила на полку. Её движения, как и всегда, были чётко выверенными. Мне уже начинает казаться, что передо мной робот, а не медсестра!

До первого пациента оставался целый час — редкая роскошь в нашем расписании. Самое время прощупать почву.

— Полина Викторовна, — я надел очки и внимательно всмотрелся в её эмоциональный фон. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. — Присаживайтесь. Нам нужно кое-что прояснить, пока коридор не заполнился больными.

Она села на край стула, сложила руки на коленях. Ни тени любопытства, ни тени тревоги. Просто внимание.

— То, что вы сейчас видели, — я кивнул на дверь, — должно остаться в этих стенах. Репутация врача в маленьком городе — вещь хрупкая. Если по больнице поползут слухи, что Жаров рыдал на коленях в кабинете психиатра, его карьере конец. Его просто съедят. Вы меня понимаете?