Алексей Архипов – Мирская суета. Рассказы разных людей (страница 1)
Алексей Архипов
Мирская суета. Рассказы разных людей
1. Как я потерял друга
По субботам в армии был парково-хозяйственный день. Нас выстраивали после зарядки и завтрака в помещении роты в две шеренги, и старшина зычным голосом зачитывал разнарядку на предстоящие хозяйственные работы. Глотка у него луженая, размером с крупнокалиберную гаубицу. С нескончаемым боекомплектом. Гаркнет так, что аккуратно заправленные кровати приходится поправлять. Мертвого поднимет. И отправит в атаку.
Этим и непобедима наша армия.
«Сидоров, Петров идут на работы туда-то!.. А такие-то и такие ‒ сюда-то!..»
Всех свободных от прямых воинских обязанностей распределит, никого не обидит и не забудет.
Нам, солдатам-срочникам, нравились хозяйственные работы. Даже тяжелые. Уставая от армейского однообразия, развлечься, например, рытьем траншеи ‒ целый праздник. Копнул лопатой ‒ подышал свежим воздухом. Кинул земличку ‒ рассказал пару анекдотов. Посмеялся. Всё развлечение.
Есть солдатская присказка по этому поводу, четкая, как математическая формула: два солдата из стройбата заменяют экскаватор!
Хотя… конечно, не два. У нас были такие отличники боевой и политической подготовки, любой из которых в одиночку мог заменить экскаватор!
Рыть траншеи выпадало не часто. Бывало, вместо рытья отправляли на интеллигентные работы: убирать в бане, библиотеке, солдатском кафе или клубе. Тогда поистине был праздник! В бане можешь поплескаться сколько душе угодно, в библиотеке ‒ книгу почитать, вспомнить забытые слова, в кафе ‒ набить утробу до отвала, не спеша, как на гражданке, в клубе ‒ просто поспать. Работать в помещении одно удовольствие: сверху не капает, снизу не холодит. Расслабляешься, как у себя дома, где можно сколько угодно плескаться в ванной, читать книги, есть до отвала и спать, не вздрагивая от крика «подъем».
…В тот день нас, семерых солдат, отправили на работу в клуб. Меня назначили старшим.
Всё бы хорошо, да не попал в мою команду Серёга Колобков, мой земляк и друг с первого дня службы. Мы всегда неразлучны, спим и едим рядом. На двоих делим все радости и тяготы службы.
Колобок был интересным парнем. Он на турнике летал, как воздушный шарик, привязанный веревочкой к перекладине. И сам был похож на колобок ‒ круглый, как шар, с короткими руками и ногами. Удивительный человек. Тяжелый, если его взвешивать на весах, и вместе с тем легкий, как воздух. И глаза у него, как у Колобка, который и от бабушки ушел, и от дедушки, озорные и восторженные. Даже сейчас, когда он, завидуя, грустно смотрел на меня, глаза светились весельем и отвагой.
Но щеки от обиды отвисли ниже скул…
Жаль друга. Что же получается: я буду пузо греть в клубе, а он плац от снега чистить? Несправедливо. Друзья должны делить поровну радости и горести.
У меня были хорошие отношения со старшиной. Мама иногда присылала мне посылки и не скупилась на дефицит, покупаемый в магазине Березка на чеки. Каждую посылку полагалось досматривать.
Поначалу старшина принципиально отказывался от презентов. Я настаивал:
‒ Угощайтесь, товарищ старшина! Всё равно через полчаса ничего не останется.
Он хмурился и качал отрицательно головой. А однажды, перед Новым годом в посылке оказалась бутылка джина с пестрой, красочной этикеткой. В те годы импортное спиртное можно было купить только в спецмагазинах.
‒ Это что такое?! ‒ сказал грозно старшина, откупорил бутылку и понюхал. ‒ Фу! Какая гадость! ‒ поморщился он. ‒ Как только люди такое пьют! Этого я пропустить не могу! Не положено! Пойдем в туалет, выльем!
‒ Товарищ старшина! ‒ взмолился я. ‒ Разве для того эту жидкость изготавливали за тысячи верст, тысячи километров везли сюда, чтобы бесславно слить в солдатский унитаз?
Старшина задумался. Слова были вескими. Вздохнув, он замер в нерешительности.
‒ Мама положила ее лично для вас! ‒ убедительно продолжал я. ‒ Она так в письме и написала: лично старшине. На Новый год.
Наверное, старшина подумал, что нельзя такой дрянью марать унитазы. А может, любопытство взяло верх, решил узнать, как такое люди пьют? Он покряхтел, неуверенно кашлянул и оставил бутылку себе.
Отныне я незаметно оставлял при досмотре какие-нибудь презентики, от которых поблескивал взгляд проверяющего, службу нес исправно и мы подружились.
Поэтому после построения, когда все стали расходиться, я осторожно приоткрыл дверь в каптерку.
‒ Товарищ старшина! Разрешите обратиться? ‒ выпалил я на пороге, вытягиваясь по стойке «смирно», всем видом изображая послушание.
‒ Давай!
‒ Нельзя ли переиграть: Колобкова в мою команду, а из моей команды кого-нибудь вместо него?
Старшина посмотрел на меня рассержено. Пересматривать приказы в армии не принято. Распоряжение командира святое и не обсуждается. Я подумал: сейчас пошлёт куда-нибудь подальше…
Но он вдруг молча встал, молча вышел из каптерки и крикнул своим калибром:
‒ Колобков! В его команду. А ты,‒ ткнул пальцем в первого попавшего солдата,‒ вместо него. ‒ И, не глядя на меня, зашел обратно в каптерку.
Глаза Колобка не просто засветились счастьем, они у него и так постоянно светились, а изрыгнули сноп веселых искр.
‒ Ты настоящий друг, зёма! ‒ затараторил он благодарно.
‒ Брось ты эти благодарности! ‒ отмахнулся я. ‒ Дружба дело святое!
…Предвкушая сладостно текущий день, мы прибыли по месту дислокации веселые и довольные выпавшей удачей.
Зав.клубом, жена офицера из соседней роты, смерив нас всех оценивающим взглядом, быстро обрисовала объем работ, сердечно пожелала успехов и ушла домой.
А мы с наслаждением начали драить полы…
Клуб был небольшой. Небольшой объем работ вдохновлял нас, и к обеду работа была закончена.
По армейским законам я, как старший команды, должен сразу же отправиться к командиру и доложить о выполненном задании. И попросить дополнительное. Командир (они у нас люди отзывчивые) обязательно найдет новое. Но в жизни всё было несколько иначе. Мы подчинялись заветам народной мудрости, которая гласит: не лезь начальству на глаза, у него и без тебя забот хватает. Какой же солдат будет путаться у командира под ногами? Дайте, мол, мне непосильную работенку, а то я еще не смертельно устал. Явных идиотов в армию не берут. Чем дальше командир, тем спокойнее солдату. И я вам открою еще одну тайну: не только солдату, но и командиру. Когда мы на далеком расстоянии друг от друга, мы расслабляемся.
И моя команда тотчас начала расслабляться, расползаясь по углам, ища пригодные места для сна.
Как всегда из-за нашего разгильдяйства далеко никто не уполз. Один на подоконнике пристроился, другой на старых, полуразвалившихся стульях в гардеробе, остальные ‒ на банкетках в холле. Все залегли на виду у главного входа. Заснули сразу. Еще когда ползли.
‒ Гвардейцы! ‒ пытался я расшевелить товарищей. ‒ Вы что, страх потеряли? Развалились на виду. Спрячьтесь куда-нибудь. Тут полно закоулков. Из офицеров кто-нибудь зайдет ‒ заработаете наряды вне очереди.
Мне не вняли. Зазвучал классический концерт ‒ хоровой храп с различными переливами. «Солисты» были в экстазе. Все предательски забыли, что спать в армии разрешается лишь по команде командира и, если ты уснул невзначай и не вовремя, необходима маскировка.
Сон ‒ самое священное в солдатской жизни. Солдат может спать как угодно, где угодно и сколько угодно, в любое время суток. Ему ничего не стоит заснуть лежа, сидя, маршируя в строю и даже на бегу. Если его подвесить за ноги, как летучую мышь, он и в таком положении наперекор природе будет спать с наслаждением. Сильнее сна бывает только патриотизм, дурость и обед. Самая большая мечта солдата-срочника: уснуть после присяги и проснуться в строю, когда тебе объявляют о дембеле. И чтобы никто за это время не будил. Солдат спит, а служба-то идет! Вот в чем мудрость. К тому же, солдат не просто спит ‒ во сне он живет дома. То мама ему приснится, то родной дом, то любимая девушка, которую он обнимает, как соседа по кровати, то пацаны. Во сне он превращается в экстрасенса: и поговорит с ними в промежутках между храпом и они ему что-нибудь расскажут. Заснуть в армии то же, что верующему попасть в рай.
Словом, не захотел я предавать товарищей, разрушать святое. Я тоже был молодым организмом, стремящимся поспать. Но поступил благоразумно. Отыскал кладовку среди подсобных помещений клуба в самом дальнем углу, где меня днем с огнем никто не сыщет.
«Тут лежать, ‒ подумал я, засыпая на каких-то мягких мешках, ‒ настоящее блаженство, а эти, бестолковые, такие неудобные места выбрали!»
Поспать удалось недолго. Не успел я увидеть во сне маму и родной дом, ‒ гром по всему клубу, будто крыша обвалилась, ‒ зычный голос старшины. Стекла в окнах задребезжали: ба-бах ‒ рванула гаубица:
‒ А-а! Спите!.. Подъем!
Меня словно воздушная волна от выстрела этой гаубицы подкинула с лежанки. Я припал к двери. В лоб больно врезалась какая-то железная штуковина.
В холле, вытянувшись по стойке «смирно», стояли в одной шеренге шесть человек. Старшина, а был он под два метра ростом, как ястреб на цыплят, глядел на них сверху вниз. Съежившись от страха, они казались ему по пояс.
‒ Спите?! ‒ страшно вращая глаза, зарычал он.
Молчание.
‒ Не слышу ответа!
‒ Так точно!
‒ Разгильдяи! Ночью спят! Днем спят! По одному наряду вне очереди! Каждому!