Алексей Анисимов – Лахайнский полдень (страница 11)

– Да, – подтвердил Асахи, – тайная полиция.

– Почему вас отпустили с того… допроса? – спросила Света, нахмурившись.

– А! Это Рита-сан, – Асахи довольно усмехнулся. – Она начала беспокоиться сразу. Как только ее перестали пускать, поняла, что-то не так. Писала, звонила, приходила – бесполезно. Ей говорили: «не положено», «особый режим», «идет проверка». Но она не сдавалась.

Нашла журналиста, который пробрался в тоннель. Вместе они и пришли в участок. Требовали показать меня, но им снова отказали. Тогда журналист пообещал: не получит доступ – на следующий день выходит статья. С обвинениями: «Негуманное обращение с иностранным моряком». Он не блефовал – утром в газете было всё. И даже больше.

В статье, кстати, написали, что дома, в СССР, меня объявили предателем. И если вернусь, меня ждет трибунал. Я впервые тогда об этом узнал. Информация оказалась точной. Не знаю, откуда он ее взял, но это сработало. Власти занервничали. Отношение ко мне изменилось сразу. Сначала мелочи: еда, свет, чистое белье. В кабинетах сразу другой тон. Я стал как будто неприкосновенным.

– А Куро? – с сомнением спросил Семён.

– Он появился тогда еще раз. Меня привели в кабинет, помощник сидел, а Куро стоял спиной и разглядывал карту Японии. Во всех кабинетах висела такая на стене. Куро не поздоровался, не обернулся, когда меня завели. Подождал, пока закроется дверь и, кивнув на карту, спросил: «Где вы здесь?» Я молчал. Он продолжил: «Правильно. Вас здесь и нет! Вы чужой, враждебный нашей стране человек. Гайдзин!» Это слово он произнес с таким видом, словно проглотил лягушку. Я сразу подумал: что за мерзкое словечко? Оказалось, «иностранец». Всего-навсего…

Куро повернулся и добавил: «Как бы ни старались ваши новые друзья тут, вы полетите домой. На том берегу вам уж устроят теплый прием». Он сразу вышел из кабинета. Переводчик чуть задержался и шепнул мне: «Вы сильный человек. Я это уважаю». С ним мы больше не виделись…

Глава 7

– Издеваться над человеком, который чудом выжил в шторме и прошел сквозь заброшенные чертоги под землей?! Это уже за гранью! – Светлана кипела от возмущения.

– Вы потом встречались еще с этим Куро? Он же не мог просто так вас отпустить? – спросил Семён, нахмурившись.

– Да… к сожалению. И не один раз. – Асахи чуть поморщился. – Думаю, мы еще не закончили.

– То есть неприятности с ним продолжаются? – удивилась она.

– Я не видел его с тех пор, как уехал в Токио. Может, и к лучшему… – он задержал взгляд на бокале и процедил: – Для него…

– А что случилось после той статьи? Расскажите! – Свету распирало от любопытства.

Асахи взглянул на нее, и на лице промелькнула сдержанная, но живая улыбка.

– Потом был суд. Я рассказал всё так же, как и раньше. Слово в слово. Был уверен, просто формальность. Сейчас поставят точку и посадят. Но оправдали. Все обвинения сняли. Ну, почти все, – он усмехнулся. – Меня переселили в гостиницу за счет государства. А Рита-сан не исчезла, осталась рядом. Начала с нуля. Уже не как с задержанным – как с человеком. Помогала с бытом, языком, традициями. И, главное, с бумагами для отправки меня домой.

На свободе я начал видеть страну иначе. Жил в гостинице, ходил по улицам, общался с людьми и в какой-то момент поймал себя на мысли: мне здесь спокойно. Ни страха, ни настороженности. Просто нормально.

Рита-сан это почувствовала и как-то сказала осторожно: «По местным законам, если человека выбросило на японский берег после кораблекрушения, Япония обязана дать ему убежище». Я не поверил. Но она утверждала, что такой закон есть.

– Я тоже слышал что-то об этом, – оживился Семён.

– Такого закона не было. Никогда. Японцы вообще к чужим относятся настороженно. Особенно раньше. В старых фильмах даже показывали, как иностранцев убивали прямо на берегу. Варили в котлах живьем. Правда это или легенды, не знаю.

Рита-сан нашла местного юриста, который составил прошение. Суть простая: если отправят обратно, дома меня ждет тюрьма. Может, и хуже. Измена родине – обвинение серьезное. Со мной может случиться всё что угодно. А репутация Союза в Японии, сами понимаете… Объяснять особо никому не надо.

Приложили даже ту газетную статью. Первую, где вообще упомянули мое имя. Но прошение двигалось медленно. Бюрократия в Японии – отдельная тема. А мое дело еще и с пометкой «особое». Но, честно говоря, я и не торопился. Только подумать: мне восемнадцать, я из Союза, а сейчас в Японии, живу в гостинице за их счет. Вроде как беженец, а по факту отпуск с полным пансионом.

– Но вам и пришлось пройти через многое, – сказала Светлана. – Такой прием вы заслужили сполна.

Асахи кивнул. Те дни остались в памяти как самые наполненные. Он жадно впитывал новое, как будто наконец-то начал жить. Японский язык перестал пугать, местные обычаи уже не казались такими странными. Всё чаще возникало ощущение: здесь ему по-настоящему хорошо. Он хотел быть частью этой страны, и она, кажется, постепенно принимала его.

– Где-то через полгода приходит первое решение от миграционной службы. Пока не право остаться, только бумага со списком условий. Выполняешь, можно двигаться дальше.

Условия разные. Часть – понятные. Часть – спорные, но объяснимые. А были и совсем странные. Например, оплатить штраф за неуплаченную пошлину… за судно. Мое весло так и числилось как маломерное судно, зашедшее в порт. Пока шло судебное дело, набежали пени. А за пени – штраф. Мы с Ритой-сан посмотрели друг на друга и поняли: проще заплатить, чем доказывать.

– Абсурд: еще не гражданин, а уже должник! – рассмеялся Семён. Он поднял бокал, глядя на Асахи: – За первое в мире судно-весло! Надо было патентовать.

Асахи усмехнулся, словно только сейчас понял, насколько это было странно.

– Формально я мог подать заявление как человек, «рожденный на территории Японии». Закон такое допускает. Только я родился не в роддоме, а сразу взрослым. И не в рубашке – а с веслом. Зато у меня была мама. Почти настоящая, Рита-сан. Она и придумала мне новое имя…

– Асахи? – уточнила Света.

– Да. Когда я рассказал ей всё: про тот зал с лепестками на потолке, про свет, про то, как солнце спасло меня под землей, она долго молчала. Потом просто сказала: «Значит, ты – Асахи». Восходящее солнце. Мы и вписали это имя в анкету.

– А какое у вас было имя до этого? – поинтересовалась Света.

Он чуть улыбнулся. Но не ответил. Несколько секунд просто смотрел в сторону. Потом спокойно сказал:

– В японском языке нет одиночных согласных. Почти все слоги: звук плюс гласная. Поэтому любое наше имя звучит ломано. Неестественно даже для меня уже.

– А Рита-сан – нормально звучит по-японски? – поинтересовался Семён.

– Скажем так, ей повезло. Имя почти не требовало изменений. Ни ломки, ни адаптации. А вот мне пришлось привыкать. Хотя и не совсем, – Асахи вдруг улыбнулся. – Ведь мое новое имя по значению совпало со старой фамилией. В то время я ее еще носил…

Семён удивленно поднял брови:

– У меня в школе был лучший друг – Солнцев! Кирилл Солнцев.

Асахи вздрогнул. Светлана заметила, как в нем будто что-то щелкнуло. Лицо стало неподвижным, глаза застыли. Он не произнес ни слова, но она и так поняла: имя это он знал. И знал слишком хорошо.

А Семён продолжал, не замечая:

– Мы с ним с первого класса сидели за одной партой! Сто лет, правда, не виделись. Интересно, как он. Приедем – позовем его в гости, да, Свет?

Она машинально перевела взгляд на мужа, а когда снова посмотрела на Асахи, тот уже снова держался ровно. Лицо вернуло прежнюю непроницаемость – за этот миг он успел подавить что-то внутри. Слегка покачав головой, будто соглашаясь с Семёном или просто отводя внимание от чего-то, он медленно продолжил:

– А мне, чтобы остаться, требовалось выполнить еще множество условий. И одно из них – ключевое. Работа! Только работая, станешь частью японского общества. Таков закон. Хочешь остаться, докажи, что не будешь обузой. В этом Япония похожа на Союз: тунеядцев ни там, ни тут не любили. Только тут – не лозунги, а порядок. – Он бросил на Семёна пристальный взгляд. Казалось, хотел спросить о чём-то, но передумал. Словно внутренне оборвал себя и через мгновение говорил уже спокойно: – Работы я и не боялся. Наоборот, без нее было хуже всего. Целый год в подвешенном состоянии. Ни цели, ни дела. Не знаешь, кто ты. Не знаешь, куда дальше. С ума можно сойти.

А как получил первый документ – удостоверение моей новой японской личности – всё встало на место. Вперед – работать. Тем более дотации прекратились сразу. Бесплатной гостиницы больше не было. Теперь – сам за себя.

Он потянулся за бутылкой воды и замолчал, погруженный в воспоминания.

Ситуация с работой на юге Кюсю всегда была непростой. Несмотря на то что остров считался колыбелью японской цивилизации, заселен он был слабо. Один только Токио на соседнем Хонсю по численности многократно превосходил весь Кюсю. Страна переживала промышленный бум, и бо́льшая часть немногочисленного населения к тому же стекалась на север острова, в Фукуоку.

На сельском юге рабочих рук из-за этого не хватало. Чтобы устроиться в поле, достаточно было просто переехать в любую деревню. Сельское хозяйство теряло свою привлекательность. Летом, в трудовой сезон, стояла невыносимая жара, высокая влажность. А зимой была почти полная безработица. После сбора урожая жизнь крестьян обычно замирала. Зимовали в холодных домах всей семьей вокруг котацу – жаровни под столом.