Алексей Алфёров – Бесконечное лето и Потерянная брошь. Книга вторая – Магические артефакты (страница 15)

Наконец я не выдержал и отложил карандаш:

– Мику, а когда мы уже будем играть на чём-нибудь? – спросил я.

Она удивлённо подняла глаза:

– Ого, Сёма, ты уже хочешь взяться за инструмент?

– Ага, хочу музыкой заняться по-настоящему, – кивнул я. – А то эти твои рисунки как-то скучновато выглядят. Я думал, ты меня хотя бы на треугольнике учить будешь.

Мику прижала тетрадь к груди и вздохнула, но с улыбкой:

– Сёма, это важно, правда. Ноты – это ведь смысл музыки. По ним ты играешь, из них рождается гармония, на них держится всё. Без них не будет жизни в музыке.

Я посмотрел на гитару у стены и подумал: «Да-да, конечно… без них никак. Но хоть чуть-чуть бы подержать инструмент в руках, а то сейчас реально засну над своими картошками».

Мику вдруг прищурилась, посмотрела на меня внимательно и кивнула:

– Хорошо, Сёма, раз ты так рвёшься к инструменту, – сказала она тоном строгого, но справедливого учителя, – тогда я сделаю для тебя маленькое исключение. Но только одно, ясно?

Я оживился и даже подался вперёд:

– Ясно!

Она встала из-за стола, пошла к стене и среди гитар и барабанов выбрала самый скромный инструмент – аккуратный металлический треугольник с подвесом и тоненькой палочкой. Подняла его и, с гордостью показав мне, произнесла:

– Вот! Твоё первое оружие музыканта.

Я посмотрел на треугольник и не удержался от усмешки:

– Серьёзно? Треугольник?

Мику строго подняла палец:

– А что ты хотел? Гитару сразу? Или барабаны, чтобы всю округу разбудить? Нет, Сёма. Настоящий музыкант должен уважать даже самый маленький инструмент. Музыка – это не понты, а душа.

Она передала мне треугольник. Я взял его и попробовал ударить палочкой: дзынь! – звонкий чистый звук заполнил комнату.

– Видишь? – улыбнулась Мику. – И без гитары можно сделать так, чтобы все головы повернулись.

Я покрутил треугольник в руках и буркнул:

– Ну, если в лагере обед объявят, то я первый кандидат.

Мику рассмеялась и качнула головой:

– Вот именно! А теперь будешь тренироваться под мой счёт. Раз, два, три… дзынь! – командовала Мику, слегка покачиваясь в такт, будто сама играла вместе со мной.

И вот так я, мечтая о гитаре, оказался «пионером-треугольщиком», отбивая ритм под её руководством. Дзынь… дзынь… дзынь… Честно сказать, чувствовал себя больше не музыкантом, а школьным звонком, который раз за разом оповещает класс о перемене.

Мику же сияла, будто я сейчас выдаю концерт века.

– Отлично, Сёма, ритм у тебя врождённый! Чувствуешь? Музыка живёт в тебе! – с восторгом воскликнула она.

– Ну да… живёт, – пробормотал я, стараясь не засмеяться. Живёт, да так громко, что если я выйду на сцену с треугольником, то, пожалуй, даже барабанщика заглушу.

Мику хлопнула в ладоши:

– Молодец! – сказала Мику и снова хлопнула в ладоши. – Завтра обязательно устроим репетицию: я на рояле, а ты – ритм, без ритма ведь никакая музыка не зазвучит!

Она ещё рассказала пару моментов – как правильно "зынкать" по треугольнику, как распределяется звук, где лучше стоять, как держать руку… и, казалось бы, такой простой инструмент, а в нём оказалось столько тонкостей, что и не упомнишь всех сразу.

Так незаметно и пролетело время. Мику, глянув на часы, вдруг округлила глаза – уже пора ужинать. Звука горна, правда, не было. Я подумал, что она продолжит занятие до сигнала, но, похоже, урчание её живота оказалось убедительнее любой фанфары. Она молча забрала у меня треугольник, повесила его на гвоздик и, не принимая возражений, потащила меня к выходу.

Мы вышли из музыкального клуба, и я, прищурившись от яркого света, прикрыл глаза ладонью. Солнце уже не стояло в зените – клонилось к горизонту, окрашивая лагерь в тёплые, мягкие тона. День шёл к закату, а по ощущению – будто только начался.

Мику не дала мне замедлиться – схватила за руку и, весело пританцовывая, потащила в сторону столовой. Шла, как будто напевая что-то себе под нос – и впрямь что-то там пела, а между делом болтала без умолку. Про музыку, про жизнь, про клуб, в котором, по её словам, она «только и делала, что ждала настоящего ученика».

Я в полуха слушал – не потому что неинтересно, просто… снова начал оглядываться по сторонам. После того как мы днём уже шли с ней вот так – за руку – и потом, кхм, занимались музыкой, могли ведь опять косо смотреть. Ещё подумают чего.

Хотя – чего стесняться-то? Мику красивая. Весёлая. С ней легко. Может, и правда… выглядело со стороны, как будто мы – пара. Или как будто я ей нравлюсь. Или как будто она – мне. Эх…

И вот пока я мысленно пытался разложить всё это по полочкам, впереди, на подходе к площади, я заметил Лену.

Она шла в нашу сторону, пересекая тропинку поперёк – будто наперерез. В руках картина, взгляд сосредоточен. Направление – куда-то в сторону Генды.Я чуть сбавил шаг, дернув Мику за руку, и осторожно выскользнул из её ладони.

– Ой, Сёма, ты чего? – удивилась она.

– Там Лена идёт, – прошептал я, слегка наклонившись к её уху.

– Ну и что? – пожала плечами Мику.

– Ничего… просто, ты это… не проболтайся про брошь. И про то, что мы её ищем, и что Алиса… ну, следит за ней. Пусть всё останется между нами, ладно?

Я снова оглянулся. По логике вещей, если Алиса и правда нашла Лену, то сейчас, вполне возможно, где-то рядом и следит. А если ещё и увидит, как я тут за ручку с Мику шёл… Всё, капец. Она и так злилась, что я не пошёл с ней. А тут ещё и повод для издёвок, ревности, чего угодно. Уж точно потом скажет: «Сам не пошёл – так ещё и по ручкам с другой таскается!»Нет, я точно влечу.

– Угу, хорошо, – кивнула Мику, чуть посерьёзнев.

Мы пошли дальше, будто ничего не произошло. Шли, не сбавляя шаг – и вот, через несколько секунд, вплотную столкнулись с Леной. Она подняла на нас глаза.

– Добрый вечер, – сказал я, стараясь звучать непринуждённо.Лена чуть вздрогнула, будто не ожидала нас увидеть, и замерла на секунду.– Лена, привет-привет! – Мику тут же оживилась. – О, мольберт несёшь? Наверное, ходила рисовать картину, да?

– Привет, ребята… Да, вот… одну нарисовала, – робко и немного смущённо ответила Лена, быстро глянув на меня, а потом отвела взгляд в сторону.

– А можно посмотреть? – улыбнулась Мику, чуть наклонившись вперёд.

– Вот… – Лена слегка повернула мольберт, чтобы показать результат.

Мы с Мику одновременно подались ближе – и я вдруг почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. На холсте был нарисован пейзаж: широкое озеро, тёмная гладь воды отражает небо, вдали – лодочный причал или пирс, к которому подвязаны лодки. Небольшое железное строение. А на песке, чуть ближе к нам, – сидит неясный, почти не завершённый силуэт без лица в пионерской форме. Он смотрит в сторону озера, в его позе – тишина и одиночество.

– Как… красиво, – прошептала Мику. – Немного грустно, но… очень красиво.

– А кто это сидит? – осторожно спросил я.

Лена чуть пожала плечами.– Не знаю… так само получилось. Просто… захотелось нарисовать. – Она говорила тихо, будто стеснялась даже самой идеи, что на холсте могла быть мысль.

Я снова посмотрел на картину. И чем дольше глядел, тем отчётливее понимал – этот силуэт, сидящий у воды, – как будто я сам. Только без лица. И с чужой грустью, которую я вроде бы и не чувствовал… но знал. Знал когда-то. Возможно, в другой день. Или в другой жизни.

– А это место где-то у вас тут рядом? – спросил я, продолжая рассматривать картину.

– Ага, – кивнула Мику. – Это же наша лодочная станция. Она вон там, находится. Там, конечно, красиво, но я редко бываю… Там здание какое-то… страшное. Я, если честно, его боюсь, – добавила она чуть тише.

– Да, там красиво… – сказала Лена, глядя на картину, будто видела перед собой не холст, а само озеро.

– Значит, ты оттуда и идёшь, да? – уточнил я. – Целый день там сидела?

– Ага, – кивнула Лена. – Рисовала. Думала о всяком… Разговаривала сама с собой. В одиночестве.

– Понимаю, – кивнул я. – Иногда в одиночестве и правда находишь того, с кем есть о чём поговорить… – пробормотал я, сам не совсем понимая, кого именно имел в виду.

– Вот именно! – оживилась Мику. – Одиночество ведь – это не приговор. Я вот, когда одна, всегда музыкой занимаюсь. И она становится моим другом. Мы с ней поём в унисон – и мне уже не грустно.

– Ладно, я пойду, – сказала Лена, вновь взяв мольберт. – Отнесу картину и подойду в столовую.

– Лена, может, я тебе помогу, краску донесу? – вдруг предложила Мику. – А то что ты одна пойдёшь, с такой красотой в руках…

– Хочешь пойти со мной? – спросила Лена.

– Хочу-хочу! – обрадовалась Мику. – А ты, Сёма, может, с нами тоже?